Сергей Волков 
Парижская бездна         или                Шествие жаб

Аннотация

Новая книга Сергея Волкова – роман-странствие, роуд-муви по-русски в постапокалипсическом антураже. Его героям предстоит побывать в различных реальностях нашего прошлого, настоящего и будущего, чтобы найти ответы на самые важные вопросы бытия.   Роман «Парижская бездна или Шествие жаб» рекомендуется не только поклонникам цикла «Анабиоз», но читателям, не знакомым с предыдущими книгами серии.

Необходимое предисловие

Загадочный Катаклизм едва не поставил точку в развитии человеческой цивилизации. Пережив болезненную, но кратковременную кому, люди пришли в себя и обнаружили, что привычный мир подвергся катастрофической трансформации. Тридцать лет он, мир, жил без людей, и цивилизация пришла в упадок. Те из людей, кто очнулся, увидели ржавые остовы машин, заросшие деревьями улицы, выгоревшие дома, рухнувшие мосты, диких зверей и переливающиеся огненные стены Судорог, территорий, внутри которых не действуют привычные нам законы физики.  
Теперь сильно поредевшему человечеству предстоит выживать среди заросших городов, разрушенной инфраструктуры и зловещих Судорог.    
Главные герои романа, бывший тренер по стрельбе из лука Никита Проскурин и его таинственный спутник Филатов, предпринимают долгое путешествие от одного человеческого анклава к другому в поисках причин и виновников Катаклизма. Они руководствуются жестким принципом одиночек: «Когда вокруг зло, добро – это мы».  
Бандиты в Цивильске, Омская фашистская диктатура, Барнаульский коммунизм, Иркутский капитализм, баронская анархия Франции, Париж как арена столкновения различных группировок – Нику и Филатову придется пройти через все это, столкнуться с загадочными обитателями Судорог, чтобы в конечном итоге прикоснуться к одной из величайших тайн мироздания.    
Новая книга Сергея Волкова – роман-странствие, роуд-муви по-русски в постапокалипсическом антураже. Его героям предстоит побывать в различных реальностях нашего прошлого, настоящего и будущего, чтобы найти ответы на самые важные вопросы бытия.    
Роман «Парижская бездна или Шествие жаб» рекомендуется не только поклонникам цикла «Анабиоз», но читателям, не знакомым с предыдущими книгами серии.    

Часть первая

…  время отыскивать и время дать потеряться… 
Экклезиаст 

Глава первая

Ночь после перехода прошла спокойно. Бывало и хуже. На третьем или четвертом переходе, например, их встретили градом камней. Наверное, это была какая-то африканская или арабская страна. Ник запомнил только яркое, бешеное солнце, бритвой полоснувшее по глазам, потом - безумно гуашевое небо, пыль, белесые строения с округлыми силуэтами крыш – и толпу очень смуглых полуголых людей.    
Они явно поджидали путников, и когда те вышли из огненной стены Судороги, с громкими воплями принялись метать увесистые каменюки, норовя попасть в голову. Ник в первые же секунды получил камнем по руке, потом здоровенный обломок серого песчаника угодил в плечо. Разозлившись, он взялся за автомат, но хладнокровный Филатов, трезво оценив ситуацию, схватил напарника за ворот бушлата и потащил обратно в холодное пламя Судороги.  
Когда спустя несколько секунд – или часов? – или дней? – они вышли из другой Судороги на каменную площадку среди скального хаоса и вдохнули ледяной горный воздух, Ник со злостью глянул на своего спутника.  
- Зачем?! Дали бы гадам с двух стволов!  
Филатов без тени улыбки – он вообще улыбался крайне редко – пошутил:  
- Дают – бери, бьют – беги. Ты разве не понял? Они ждали.  
- Нас?! – изумился Ник.    
- Нет, конечно. Они ждали того или тех, кто выходит из Судороги. Из точки перехода. А это значит, что они – знают. Скорее всего, эмпирическим путем дошли, методом наблюдения. И еще это значит, что по Судорогам ходим не мы одни.  
- И судя по встрече… - помрачнев, начал Ник.  
- И судя по встрече, живыми им путешественники вроде нас не нужны. Возможно, они, ну, то есть мы, интересуем их исключительно с гастрономической точки зрения. Там голод.  
- Ну да, худые все, как скелеты, - кивнул Ник, вызвав в памяти картину толпы визжащих дикарей. – Африка?  
- Видимо. Ну что, двигаемся дальше?    
- Мы же всю жизнь так можем скакать – и в Париж этот ни за что не попадем.    
- Всю жизнь – это вряд ли. Рано или поздно вот такие же дикари или более цивилизованные, но не менее голодные люди додумаются устроить у точки перехода самую примитивную ловушку. Яму, петлю какую-нибудь, ловчую сеть, клетку – да мало ли способов. Так что, как говорилось в старом анекдоте: «Умрете вы в мучениях, но жить будете недолго».    
Ник такого анекдота не слышал, но переспрашивать или просить рассказать не стал – как-то обстановка не располагала. Кроме того, Филатов выдавал анекдоты с каменным выражением лица, чувство юмора у него было специфическим, репертуар тоже, и Ник зачастую ощущал себя одураченным – он банально не понимал, где и над чем тут можно смеяться.    
После гор была тайга, потом глинистый овраг, потом берег заросшей джунглями реки - и опять тайга. Теперь Ник шел в переливающуюся живым огнем стену с автоматом наготове. Филатов, как обычно, за оружие без надобности не брался, предпочитая держать руки в карманах своего неизменного плаща. В этом выцветшем брезентовом плаще с капюшоном он походил на егеря, лодочника или какого-нибудь путевого обходчика. Отчего-то Ника это раздражало, но он молчал.    
- Хорошо, что они в океане не образовываются, - сказал Ник, имея в виду Судороги, когда компаньоны расположились на обед среди густых зарослей лиственницы. – А то булькнулись бы мы – и креветкам на корм.    
- Мы не знаем, образовываются они там или нет, - покачал головой Филатов. – Это Вечный Немец сказал, что их группа не обнаружила Судороги в океане. Но я бы пока никаких выводов не делал. Будем довольствоваться малым – нашими знаниями об этом новом дивном мире…  
- Дивном новом мире, - поправил его Ник и победно улыбнулся – вот, мол, я каков, не лыком шит, тоже читал кое-чего.    
- Благодарю за уточнение, - сухо кивнул Филатов, и Нику сразу сделалось неловко.    
Разогрев на костре банку тушенки на двоих и заев мясо печеной картошкой, путники после получасового отдыха продолжили свои эксперименты. Большинство Судорог, в которые они попадали, находились в пустынных, диких местах.    
- Чего-то я уже осатанел, - признался вскоре Ник, с трудом вытаскивая ноги из вязкой грязи.    
Эта Судорога раскинулась посреди огромного, необъятного просто болота. Местность была настолько унылой, что хотелось разрыдаться и повеситься от безнадежности. Горизонт терялся в тумане, повсюду виднелись оконца ржавой воды, из которых торчали изломанные скелеты давно умерших деревьев. Поросшие жесткой бурой травой кочки напоминали головы людей, утонувших в этой трясине. Тошнотворно пахло болотным газом…  
- Жаль, Данте тут не бывал, - проскрипел Филатов.    
Ник шутку оценил, но даже не улыбнулся.    
- Интересно, где это на Земле такое? И спросить-то не у кого…  
- Оно и к лучшему, здешний пейзаж способствует мизантропии. Надо искать место для ночевки, - Филатов, осторожно ставя ноги на кочки, двинулся к переливающейся желтым огнем стене. – Желательно где-нибудь в тепле и сухости. То есть точно не здесь.    
Ник кивнул, соглашаясь. Они еще раз пять входили и выходили из точки совмещения, но капризная удача улыбнулась им лишь поздним вечером, а точнее – практически ночью.    
Выйдя из огненной стены Судороги, Ник с Филатовым уперлись в другую стену – кирпичную. Вокруг стоял угольный мрак и разбираться, где они и что вокруг, было бессмысленно.    
- Ну, здесь хотя бы люди есть, - сказал Ник.  
- Или были, - потрогав сухие кирпичи, дополнил его мысль Филатов.    
Ощупав стены, путники выяснили, что находятся в замкнутом помещении, сухом и теплом.    
- Будем ночевать здесь, - решил Филатов. – Ночь пройдет - утро присоветует.  
Ник не возражал. Вскоре он уже лежал поверх спального мешка и вслушивался в ночь. Тишина здесь была оглушающая – ни шороха, ни скрипа, ни шума деревьев.  
Просто - ни-че-го.  
Вообще-то это должно было настораживать – идеальной тишины не бывает. Природа не терпит пустоты, в том числе и в отношении звуков. Даже в пустыне, даже в пещерах обязательно имеются какие-то, говоря по-научному, звуковые колебания.    
«Может быть, мы в подвале? - подумал Ник и тут же сам себе мысленно ответил: - Точно! Это какое-то подземелье, поэтому тут так тихо. Ну и хорошо. Чем тише – тем спокойнее…»  
С этими мыслями он заснул и спал крепко, без сновидений и ставших уже привычными полуночных просыпаний в холодном поту от очередного кошмара.  

***  

Покинув Казань, они были в пути уже пять месяцев. С самого начала поход предполагался разведочным – добраться до Москвы, посмотреть, что там и как, выяснить, когда наладится нормальная, человеческая жизнь, когда закончится бардак и безвременье, разузнать, что делать дальше, в каком направлении двигаться, наконец, попросту посмотреть, как живут люди в других местах и много ли этих самых людей осталось. Ну, а самое главное – Ник с Филатовым очень хотели узнать, что же все таки произошло, кто виноват во всей этой немыслимой библейской трагедии, в странном, вроде бы бескровном Апокалипсисе, который, однако ж, унес миллионы жизней.  
До Москвы дойти не удалось. И дело тут было вовсе не в том, что далеко. На самом деле дороги, даже изрядно заросшие и замусоренные, позволяли вполне комфортно передвигаться пешком, в день можно было давать до тридцати километров.    
Тридцать в день – двести в неделю. Месяц – и вот она, Москва. В теории. А на практике не дошли и до Чебоксар.    
Под Цивильском сперва налетели на засаду – местные отморозки караулили прохожих людей, понятно, для какой надобности. Отбились легко – шесть местных охотничьих ружей не выстояли и пяти минут против двух казанских АКМ. Ник, правда, поначалу сплоховал – заковырялся, засомневался, запереживал – а вдруг ошибка, может, надо попробовать договориться?    
Филатов рефлексии был чужд. Он всадил очередь в окрашенный пороховыми дымами кустарник, откуда за несколько секунд до этого прилетела волчья картечь двенадцатого калибра. Прилетела, да пролетела мимо. И Филатов промазал. А устыдившийся Ник, взявшийся за автомат, попал как минимум дважды. Засада убралась в город, отчаянно матерясь и грозя двум путникам всеми мыслимыми и немыслимыми карами за «пацанов наших, наглушняк замоченных».    
Путники ждать момента, когда засадчики приведут подкрепление, естественно, не стали – пошли в обход, ориентируясь по компасу и старой, еще десятых годов, бумажной карте. Обошли Цивильск с севера, вскоре услышали погоню, попытались уйти по оврагу, но через тальник наперерез им вдруг рванулась какая-то могучая военная техника.    
Ревя дизелем, она ломала деревья, мяла кусты, закоптила все вокруг солярным выхлопом, а потом загрохотала из двух стволов так, что и у Ника, и у Филатова заложило уши. Стальной шквал выкосил в лесу широкую просеку, загорелся молодой сосняк, все заволокло дымом, через который дуром пер горбатый гусеничный монстр.    
Опытный Филатов опознал в нем боевую машину поддержки танков «Терминатор», страшную в контактном бою штуковину. Перестав мыслить о маневре, путники попросту бросились бежать. Почти наобум проломились они к воде, на топком бережку сверились с картой и выяснили, что перед ними речка с тривиальным названием Цивиль. «Терминатор» ревел за спинами, приближаясь медленно, но верно. Пришлось спешно распаковывать надувной матрас, складывать на него одежду и рюкзаки и лезть в холодную осеннюю воду.     
На другом берегу у Ника возникла мысль идти вдоль уреза воды, но прагматик Филатов, сверившись с компасом, решил, что двигаясь на северо-запад, они точно выйдут к пригородам Чебоксар, где проходила когда-то трасса М7, ведущая на Москву. Конечно, теперь заросшая молодыми деревцами прогалина в лесной чаще на трассу походит мало, но идти по ней все же намного проще, чем пробираться через буреломы обычного леса.  
Так или иначе, Ник и Филатов некоторое время брели сквозь молодой осинник, потом уперлись в завал, свернули налево и в прибрежном леске, отойдя метров на триста от реки, неожиданно завязли в Судороге, причем умудрились с ходу проломиться до пятой линии.    
Очутившись среди завязанных узлами деревьев, красного тумана, горечью оседавшего на языке, среди чавкающей глиняными ртами земли и гигантских папоротников, поднявших свои побеги выше берез и осин, Ник и Филатов попытались сохранить спокойствие и рассудительность, но попытка вернуться обратно к реке не увенчалась успехом.    
Ник решил оглядеться кругом, отошел чуть в сторону. Неподалеку стоял гриб – большой, почти с него ростом. Он заглянул за него, и под него, и по обе стороны от него. Тут ему пришло в голову, что, если уж на то пошло, можно посмотреть, нет ли у гриба чего-нибудь на шляпке?  
Он поднялся на цыпочки, заглянул наверх – и встретился глазами с огромной синей гусеницей. Гусеница выпустила из безгубого рта клуб дыма и улыбнулась.  
Ник дико заорал, шарахнулся назад, ударился о ствол осины, упал, сразу вскочил… На крики и шум через кусты продрался Филатов.  
- Что случилось?  
- Там… - хватая воздух ртом, просипел Ник, указывая в сторону гигантского гриба.    
- Не понял, - пожал плечами Филатов.  
И у Ника словно пелена упала с глаз – никакого гриба не было и в помине. Обычный лес - замшелый пень, кусты бересклета, молодые березки. «Галлюцинации», - понял он.    
- Пошли отсюда, - бросил тогда Ник и, не оборачиваясь, двинул в самую чащу.  
Дурная ли физика Судороги была тому виной, злой ли чувашский леший, обнаглевший за годы безчеловечья, но вскоре они поняли, что ходят по кругу, точнее – по спирали, все глубже и глубже увязая в аномалии пространственной червоточины.    

***  

В лесу уже чувствовалась наступающая осень. Серебрились между ветвей волчьего лыка нити паутины, мох и траву пятнали редкие пока еще желтые листья, повсюду торчали шляпки подосиновиков, которые никто не собирал. Ника это предосенний лес вгонял в уныние – природа увядала, скоро все должно было стать прахом, умереть или уснуть до весны. Это было грустно. Хотелось поскорее уйти отсюда, выбраться на открытое пространство, вдохнуть полной грудью свежий ветер, раскинуть руки, чтобы он высушил лесную воглую сырость на одежде и в душе…  
А потом из тумана к ним вышел человек в серебристом лабораторном комбинезоне высшей защиты. Это был изможденный старик, седой, с лицом, иссеченным морщинами так, что оно казалось покрыто шрамами. Глаза его выцвели до белизны, сизые губы шевелились, как черви.  
- Быть того не может! - пораженно воскликнул Филатов.  
Ник на всю жизнь запомнил, как колоколами гудели в вышине бронзовые сосны, полыхал на полнеба кровавый закат, переливалась между низкорослыми рябинами золотистая огненная линия Судороги и оттуда, сминая траву, шагал, пошатываясь, старик-ученый. Тогда же первый, и судя по всему, последний раз в жизни Ник увидел, как Филатов испугался. Ужас в него вселил именно пришелец из Судороги – Филатов побледнел так, что его и без того не отличающееся здоровым румянцем лицо приобрело серо-белый оттенок строительного гипса.    
- Он… Вольфганг… - вытянув руку и тыча пальцем в старика, проскрипел Филатов. – Он… Умер! Я сам его похоронил!    
Страх Филатова напугал Ника, и он снял автомат с предохранителя.  
- Найн! – слабым голосом закричал старик, продолжая идти навстречу путникам. – Нихт шизен! Не надо… стреляйт! У моя ошшень маловато фремя…  
Ник вспомнил рассказ Филатова о первой встрече с этим человеком. Это было перед походом в казанскую Судорогу за чумной вакциной.    
Тогда с подачи бесноватого Монаха Ника, Эн, Хала, Юсупова и Бабая изгнали из общины. Было обидно, хотелось кричать в голос, да чего там кричать – выть от невозможности ничего изменить. Впрочем, нет, как раз что-то изменить они могли, и Юсупов повел старенький тягач МТ-ЛБ к Республиканской клинической больнице, в подвалах которой хранилась сухая противочумная вакцина. Они уже знали тогда, что больничный комплекс поглотила Судорога, но никто особо не волновался, потому что толком не представлял еще, что же это такое – Судорога. Им казалось, что золотистые линии, очерчивающие зоны с измененной физикой – это всего лишь новое явление природы, как дождь, как ветер.  
И тут, как всегда, очень вовремя появился Филатов…    
Память словно включила в голове Ника видеоролик, и он на несколько мгновений провалился в прошлое…  

Ретроспекция. Казань. Август. 
- Филатов! – орет Хал и машет рукой вперед.  
Там, на опушке небольшого леска, скорее даже рощицы, окружающей кварталы бурых многоэтажек, выстроенных к Универсиаде тринадцатого года, действительно стоит человек в плаще, с вилами в руках и рюкзаком за плечами. У него красное, мокрое лицо. Он машет рукой, привлекая к себе внимание. Рыкнув, двигатель тягача умолкает. Камил машет хвостом, спрыгивает с брони и бежит по густой траве к Филатову.    
- У нас мало времени! – издали предупреждает Ник. – Что случилось? Откуда вы вообще здесь взялись?  
- Я… - Филатов тяжело дышит, со свистом втягивая ртом воздух. Обычная выдержка изменила ему, он взволнован. – Я очень торопился… Фу-ух… Извините… Мне надо вам сказать…  
Ник подходит ближе. Камил усаживается поодаль, не сводя внимательных глаз с Филатова. Эн, Бабай, Хал – все уже здесь. Юсупов и Цапко стоят возле тягача.  
- Ну, Филатов! – подбадривает человека в плаще Бабай. – Не томите, нам и вправду некогда.    
- Вы ведь… Вы идете в Судорогу, да? – не то спрашивает, не то утверждает Филатов. – Так вот…    
- Погодите, - качает круглой головой Бабай. – Что еще за Судорога?  
- Область с измененными…. Искаженными… - Филатов никак не может восстановить дыхание и от этого злится.    
- Не перебивайте меня! – вдруг кричит он, втыкает вилы в землю и садится, привалившись спиной к ближайшему морщинистому стволу. – Это очень важно… Очень… На второй день после… после Пробуждения я был здесь… Фу-ух… Дайте воды, моя вся вышла.  
Хал кидает Филатову бутылку. Запрокинув голову, тот пьет – струйки стекают по щетинистому подбородку, по желтоватой морщинистой шее.  
Напившись, Филатов закручивает синюю крышечку, не глядя ставит бутылку в траву, проводит ладонью по лицу, виновато улыбается.  
- Ох, такие марш-броски уже не для меня. Так вот – на второй день я осматривал территорию вокруг Академии Тенниса. И встретил человека… Он был одет в такой серебристый костюм… Знаете, видели, наверное, в кино – их носят в лабораториях, где необходимо поддерживать режим стерильности. Человек был старый, очень старый – даже белки глаз у него пожелтели, причем мне показалось, что старение его организма произошло очень быстро. Он еле стоял на ногах и почти ничего не слышал, оглох. Мне кажется, он был немцем, по крайней мере, говорил он по-немецки. Я почти не знаю этого языка, а он не понимал по-русски. Поэтому общались мы на таком пиджинг-инглиш… Фу-ух, я еще попью, извините.  
Все терпеливо ждут, когда Филатов утолит жажду. Камил зевает, ложиться рядом с Эн и кладет голову на передние лапы. Ник мимолетно завидует псу – у собак все просто: выбрал хозяина и все, думать не надо, дальше твоя жизнь всецело зависит от него.    
- Человек в серебристом костюме сказал, что его зовут Вольфганг, как Моцарта, - продолжает свой рассказ Филатов. – Еще он сказал, что пришел из Судороги…  
- Откуда? – не понимает Хал.  
- Krampf     … Судорога, спазм... Это там, куда вы собрались, - Филатов указывает в сторону РКБ. – Золотой туман, линии, невидимые стены. Вольфганг назвал этот объект Судорогой. Он объяснил мне, что их много, они покрывают всю планету. Это зоны искаженной физической реальности, возникшие после Катаклизма. Там, за стенами, внутри линий, что-то случилось с привычными для нас законами физики. В его рассказе было очень много терминов и я, к сожалению, почти ничего не понял. Но это очень опасно, понимаете? Там… - снова следует жест рукой в сторону РКБ, - можно погибнуть за долю секунды. Вольфганг особо отмечал седьмую линию, окружающую центр Судороги. Он сказал: «Седьмая линия убила меня». А потом он умер.  
На опушке рощи воцаряется тишина. Слышно только, как крепчающий ветер рвет листву с деревьев на той стороне пустыря да потрескивает в тягаче остывающий двигатель.  
- Это все? – спрашивает Ник.  
- Не совсем… - Филатов твердо смотрит ему в глаза. – Вольфганг сказал еще, что тем, кто решит пройти через четвертую линию этой Судороги  – и дальше, необходимо иметь разряжающий контур. Что-то вроде вот этого… - следует кивок в сторону воткнутых в землю вил. – Чтобы сбрасывать напряжение темпорального поля.    
- Какого поля? – переспрашивает Юсупов.  
- Темпорального. Так он сказал. Это как-то связано со временем. Грубо говоря, анод по одну сторону линии, катод – по другую. Их надо замкнуть. Иначе все, смерть…  
- И с тех пор вы ходите с вилами? – усмехается Ник.  
- Я нашел их вечером того же дня, когда возвращался в центр города. Помните, мы встретились возле Дома Кекина?  
Ник кивает.  
- Помним. Но на кой черт вы таскаете с собой вилы везде и всюду, если не ходите в эту…  
- Вольфганг сказал, что Судорога может начать расти, что она не стабильна, - не дав ему договорить, торопливо произносит Филатов. – Правда, пока этого не произошло, и возможно, уже не произойдет.    
- Он что-то не договаривает, - холодно говорит Эн таким тоном, как будто Филатов сейчас где-то далеко и не слышит ее.  
- Я тоже эта… так думаю, - соглашается с ней Юсупов. – Какая-то своя игра.  
Бабай, тяжело сопя, делает несколько шагов, выдергивает из земли вилы, взвешивает в руке.  
- Контур, едрит-трахеит… - бормочет он. – Обычные ржавые вилы. Слышишь, друг любезный, а чего ж ты раньше-то молчал?  
Филатов поднимает на него свои прозрачные глазки, кривит тонкие губы. Ник чувствует волну чистой, слепящей ярости, поднимающуюся изнутри. Такое с ним уже было во время ночного штурма Кремля. Вскинув автомат, он подходит к сидящему Филатову, тихо, но очень отчетливо произносит:  
- Или вы сейчас рассказываете нам все…  
- Или что? – в скрипучем голосе Филатова проскальзывают саркастические нотки. – Вы меня убьете? Рекомендую стрелять вот сюда, в затылок – это гарантированная, без мучений, смерть. Быстро и четко.  
Ник смотрит на потный лысоватый затылок Филатова, по которому тот только что постучал собранными в щепоть пальцами. Злость проходит. Остается только решимость.  
- С чего вы взяли, что нам подходит такой вариант – «гарантировано, без мучений»? – усмехается Ник.    
- Да прекратите вы! – не выдерживает фельдшер Цапко, единственный врач в общине. – Устроили телесериал «Братва против Бешеного». Филатов, вы были в этой… Судороге, будь она неладна? В РКБ? Туда можно пройти? Там правда все осталось таким, как было до… до Катаклизма? Мы сумеем достать вакцину и другие лекарства?  
- Да, - коротко отвечает Филатов.    
- Что «да»? – не понимает фельдшер.    
- Все «да». Я был в Судороге, дошел до пятой линии и еле спасся. Не спрашивайте меня, как. Этого… этого не объяснить. Нужно увидеть и почувствовать самому. Но в РКБ действительно есть запасы противочумной вакцины и другие медикаменты – я это знаю. И они действительно не подверглись разрушительному действию времени.    
- Ну почему из вас все нужно тянуть как клещами! – раздраженно кричит Эн.    
Камил вскидывает голову и недовольно ворчит – ему не нравится, что его хозяйка говорит таким голосом, и он готов броситься на ее защиту.    
- Я и так сказал гораздо больше, чем следовало, - устало говорит Филатов. – Что вам еще надо? Вот контур… то есть вилы. Повторяю: без них за четвертую линию лучше и не соваться. Где медикаменты, вы знаете. На всякий случай возьмите карту. Это обычная карта города. Осторожно, она очень ветхая. Что ждет вас в Судороге – этого никто не знает. Все, я свое дело сделал…  
- Какое дело, блин? – вступает в разговор Хал. – Ты вообще кто? Ну, по жизни? Колись давай, блин. Нафига тебе все это?    
Филатов усмехается. Сует узкую ладонь за обшлаг плаща, словно хочет что-то достать оттуда, но в последний момент передумывает, чешет впалую грудь и поднимается на ноги.  
- Неужели вы еще не поняли? – говорит он своим обычным скрипучим голосом. – Есть такая профессия… Всё про всё знать. Прощайте.  
Резко развернувшись, он уходит. Шум ветвей заглушает его шаги. Ник с Халом переглядываются, Камил вопросительно смотрит на Эн, готовый броситься вдогон.  
- Чуть не забыл! – доносится из рощи голос Филатова. – Вольфганг сказал еще, что все Судороги разные, и что некоторые из них связаны между собой! Но это…    
Ослепительная молния рвет небо. Последние слова Филатова тонут в громовых раскатах. Ливень падает сверху, тонны воды обрушиваются на деревья, траву, людей.  
Чертыхаясь, все бегут к тягачу, лезут внутрь.  

Глава вторая

Они присели на поваленную сосну, обросшую мхом – уже однажды похороненный старик-ученый, Ник, и в стороне Филатов, которого била крупная дрожь. Ученый говорил быстро, путая немецкие и русские слова. То, что он рассказал, плохо укладывалось в голове Ника, и даже не потому, что звучало фантастично, а скорее из-за полного отсутствия логики, которая, как известно, обязана присутствовать даже в фантастике, а отсутствует только в умопостроениях шизофреников.    
Похоже, что ситуация с Катаклизмом и была создана каким-то неведомым, невидимым и могущественным шизофреником. Так или иначе, но все теории, построенные выжившими в Катаклизме людьми, не отражали и не объясняли того, что случилось на самом деле.    
По словам старика, входившего в группу ученых, контролировавших длительный эксперимент, начатый несколько десятков лет назад Европейским институтом молекулярной физики, в один прекрасный день все просто пошло вразнос. О чем-то подобном они догадывались давно, еще в начале 90-х годов прошлого века. Уже тогда на экспериментальных установках стали отмечаться странности в поведении микрочастиц, а когда этих странностей накопилось достаточно много, был построен пресловутый БАК, Большой Адронный Коллайдер.    
- А мы думали – это все как раз из-за него и случилось, - тоскливо пробормотал Ник.  
- Нет, - покачала головой старик. – БАК быть простой линейка, из-ме-ри-тель, я-я. Но мы замечайт, когда катастрофа быть на порог.     
Далее немец углубился в подробности. В момент Катаклизма, по его словам, что-то случилось с матрицей метрического тензора пространства-времени. Ее смяло, точно лист газеты. При этом выделилось энное количество неведомых частиц с совершенно новыми свойствами. Они вылетели из общего центра, находящегося где-то во Вселенной, прошили Землю и околоземное пространство навылет и совершенно хаотично унеслись прочь. Никто не знает, что стало с частицами, которые умчались в бездны космоса, а вот те, что пронзили земной шар, образовали Судороги. Аномальные концентрические зоны возникли вокруг тех мест, где неведомые частицы вступили в контакт с земной поверхностью.    
- Мой некоторый коллеги в самый началь думайт, что это быль бозон Хиггса. Ученый в Америке, в Азии делайт большой теория, большой, но неверный вывод. Они полагайт мистический вмешательств, «частица Бога», я-я, но потом мы все понимайт, что это не так. Это быль совсем-совсем новый частица. Неизвестный наука. Имеющий полевой структура и влияющий на время так же, как на пространство.    
- А в прошлый раз вы не говорили по-русски, - избегая глядеть на профессора, с усилием выдавил из себя Филатов.  
- Я, я! – важно кивнул немец. – Моя учиться. Моя имейт много время. Скоро, через три, пять минут моя умирайт. Потом мы снова встречаться, господа. Таков моя судьба. Простите, я уже чувствовайт агония… Простите… Ох… Эс тут мир вех     …  
Старик вдруг откинулся назад, перегнувшись через бревно, точно он был деревянным манекеном, сломавшимся в пояснице. Филатов вскочил и отбежал в сторону. Немец хрипел, пуская пузыри, с жутким треском сгибал и разгибал костлявые ноги. Полыхал закат. Шумели сосны. Где-то в стороне дико захохотал филин. Ник подумал, что ситуация очень подходит для того, чтобы сойти с ума. Старик затих, повернувшись на бок. Филатов демонстративно сунул руки в карманы и задрал подбородок.  
- То есть могилу копать должен я один? – спросил Ник.  
- Это все мираж, галлюцинация и оптический обман зрения, - все еще поклацывая зубами, высказался Филатов. – Судорога чудит. Я – атеист и никогда не верил в Вечного Жида. В Вечного Немца я тем более не поверю. Это… - он кивнул в сторону нелепой фигуры в комбинезоне, - не человек. Робот, муляж, голограмма, сгусток технологий, все, что угодно, но не хомо сапиенс. Потому что не может разум умирать и возрождаться, это противоречит… всему. Вообще всему!  
- Ну не бросать же его из-за этого в лесу без погребения, - возразил Ник. – Это тоже не по-людски…  
- Бред! – фыркнул Филатов и полез в рюкзак, где у него лежала складная лопатка.    
У Ника лопатки не было, зато имелся топорик с короткой ухватистой рукоятью. Копать оказалось не трудно – под тонким слоем дернины обнаружился перевитый корнями суглинок, потом пошел рыхлый песок.  
Этот скорбный труд – рытье могилы – Ник делал впервые в жизни. Поначалу все шло как по маслу – он топором рубил тугие коричневые корни, рыхлил суглинок, потом они с Филатовым по очереди лопаткой выкидывали из ямы влажный грунт, похожий на рассыпчатое тесто. Пахло грибами и подвалом. За работой как-то сами собой рассосались ненужные мысли в голове, отошли на задний план, пригасло ощущение неуверенности и иррациональной невозможности происходящего.    
Они копали молча, понимая друг друга без слов. Когда надо было, передавали из рук в руки лопатку, топор, и у Ника даже мелькнула мысль, что из них с Филатовым мог бы получится неплохой тандем землекопов, да и вообще они на многое годятся, вон уже куда добрались за несколько дней, сейчас вот выберутся из Судороги, в свой черед прибудут в Москву…  
В этот момент то ли ветер особенно сильно зашумел верхушками сосен, то ли облако наползло на личину заходящего солнца, то ли сказалось нервное напряжение предыдущих часов, но Ник вдруг ощутил страшную, неземную какую-то тоску.    
Если взглянуть на вещи трезво, то получается, что он вместе с человеком, о котором почти ничего не знает, в лесу на берегу почти безвестной, практически безымянной речушки роет могилу для другого незнакомого человека, и этот другой человек как минимум во второй раз в жизни умер от старости, выйдя из области пространства, где не действуют нормальные законы физики…  
Воткнув лопатку в песок, Ник осел в яме, привалившись спиной к рыхлой стенке. Прямо напротив его лица, на уровне глаз, по покачивающейся травинке ползла божья коровка. Крохотный яркий жучок сработал как спусковой крючок – Ник неожиданно перенесся в далекое детство и увидел все вокруг глазами шестилетнего мальчика Никиты, отправленного на полсмены в пионерский лагерь.    
Ситуация была житейской, банальной – родители работали, детский сад закрыли на ремонт, а до начала занятий в школе оставалось еще почти два месяца. Оставлять Никиту одного дома мама и папа опасались – после нескольких экспериментальных дней с ключом на шее и полной свободой действий чадо едва не спалило квартиру – и через профком была изыскана путевка в оздоровительный лагерь «Костер». Вначале Никите в лагере даже понравилось, а потом – вот совсем как сейчас – произошло осознание своего положения…  
Там была такая же беспросветная, обвальная тоска, чувство одиночества и заброшенности. И никто – ни вожатые, ни воспитали, ни другие дети - не могли что-то исправить, изменить. Жизнь, спокойная, комфортная, привычная, полная тепла и света, вдруг рухнула. Никита убегал из палаты к забору, прятался за толстыми стволами равнодушных кедров и часами разглядывал насекомых у себя под ногами, глотая горькие слезы. Почему-то именно муравьи и божьи коровки казались Никите ниточкой, связывающей его с той, теплой, домашней жизнью. Они были настоящими, неизменными, это шестиногие козявки, сотни миллионов лет имевшие свои законы бытия, изменить которые не могло ничто на этом свете.  
- Ты – взрослый человек, - глухо сказал Филатов, словно подслушав мысли Ника. – Возьми себя в руки. Все проходит – пройдет и это.  
Ник медленно повернул голову, посмотрел на своего спутника и поразился тому, как изменилось лицо Филатова. Щеки ввалились, глаза запали, рот казался щелью, прорубленной в темной древесине. Филатов словно бы постарел лет на десять, и темный огонь освещал его изнутри, точно языческого идола.  
- Ты тоже… почувствовал? – с трудом разлепив запекшиеся губы, спросил Ник.  
- Надо заканчивать земляные работы и уходить отсюда, - вместо ответа сказал Филатов. – Плохое тут место. Проклятое. И дело не только в Судороге…  
Закусив губу, Ник схватил лопатку и принялся с остервенением выкидывать из ямы песок. Он работал как автомат, и вскоре могила была готова. Филатов стоял у сосны в нескольких метрах от желтой песчаной кучи и в бинокль разглядывал сквозь прогалы в древесных кронах речную долину.     
Ник замер над могилой, потом в одиночку свалил туда тело ученого, быстро засыпал песком, а когда выпрямился, то еле сдержал крик ужаса – только что похороненный человек шел к ним из рябинника, хватаясь дрожащими руками, облаченными в резиновые перчатки, за тонкие ветки с пальчатыми листьями.    
- Опять пришел, - сухо констатировал Филатов. – Не успели…  
- Моя забывайт говорить важный вещь! – прохрипел немец. – Не пугайтся!    
Он ковылял к ним, тянул руки, и в его бесцветным стариковских глазах ясно читалось неукротимое желание совершить если не подвиг, то по крайней мере что-то очень важное и значимое. Ник сплюнул, бросил в мох лопатку и подумал, что такие глаза были у религиозных фанатиков средневековья. С такими глазами отправляли на костер. И шли на него тоже с такими глазами.  
Словно в лад его мыслям, Филатов вдруг широко и неумело перекрестился.  
- Судорога… Все они связано друг с другом! – прошамкал немец. – Господа, вы не представляйте, как это больно – много раз умирайт в один и тот же место… Запоминайт: из один Судорога можно попасть в другой. Нужно только находить правильный точка. Мы называйт этот точка совмещение измерений, точка перехода. В этот точка разный Судорога совмещаться друг с другой. Это секрет! Никому не открывайт этот тайна. Ох…  
Немец схватился за грудь, кулем завалился в кусты бересклета. Ник, действуя на голых инстинктах, рванулся к нему – поддержать, помочь. Филатов бесстрастно смотрел на умирающего, привычно сунув руки в карманы плаща.    
- Не надо… - замахал на Ника из мешанины веток и листьев немец. – Нет время. Слушайт! Отыскать точка …. можно… если ходить вдоль четвертый линия до наиболее удаленный выпуклость от центр Судорога. Понимайт?  
- Более-менее, - пробурчал Ник и нагнулся, чтобы все-таки помочь ученому хотя бы сесть.    
- Мы, к сожалений, еще не научился вычислять точный координат другой Судорога, - очень внятно произнес немец. – Поэтому получайтся лотерея… Рулетка, пфуй! Вы входить здесь, а выходить в Антарктида. Ох… Фердамт    !  
Второй раз немец умирал долго и мучительно, разворотив весь куст. Ник сидел рядом с ним на корточках и держал за руку, чувствуя даже сквозь прорезиненную ткань комбинезона, насколько холодные, просто ледяные у умирающего пальцы.    
Вторую могилу они закончили рыть уже в сумерках.    
- Надо поесть, - сказал Филатов. – И отдохнуть. В ночь идти бессмысленно – заблудимся. Завтра утром попробуем выбраться отсюда.  
- А как насчет точки, о которой говорил этот… вечный немец? – спросил Ник, доставая фляжку с водой. – Не будем пытаться перескочить?..  
- В Антарктиду? – сухо усмехнулся Филатов. – Давай. Ты по-пингвиньи хорошо понимаешь?  
Ник молча начал собирать сучья и ветки для костра – от реки тянуло знобким холодком, ночь обещала быть промозглой. Без огня они рисковали подхватить простуду, заболеть, а в нынешних условиях это было смерти подобно.    
Проблема розжига костра, а если шире – добычи огня пока еще не была острой. Во-первых, и у Ника, и у Филатова имелось по паре тщательно сберегаемых зажигалок, обычных пластиковых одноразовок китайского производства, прекрасно перенесших многолетнее лежание в пыльной витрине табачного киоска. Зажигалки были неприкосновенным запасом, их надлежало беречь как зеницу ока. Охотничьи спички, которые так выручали Ника и его друзей в первые дни после Пробуждения и буквально спасали им жизнь во время войны с аковцами, давно закончились.    
Теперь огонь они обычно добывали с помощью огнива, самого настоящего средневекового огнива, только сделанного с помощью современных для начала двадцать первого века технологий. Большое количество этих приспособлений общинники из казанского Цирка нашли на складе рыбацко-туристического магазина «Блесна». Огниво походило на ключ от машины – пластиковый брелок с металлическим стрежнем. Если ширкнуть по нему любой железкой, возникал сноп искр, поджигающий при должной сноровке даже бумагу. Но бумага в походе – редкость, и Ник с Филатовым использовали в качестве трута хлопковую вату, а когда она закончилась, то бересту, мох или просто пожухлую сухую траву. Добывать огонь таким способом было в чем-то даже интересно и увлекательно, особенно где-нибудь в живописном и теплом месте. Сейчас же Ник имел острое желание взять огнемет и поджечь этот чертов лес, причем весь и сразу. Вместо этого ему пришлось надрать бересты, сложить из веток некое подобие колодца, вложить бересту внутрь и начать высекать огонь.    
Поначалу все шло неплохо – оранжевый кустик искр поджег лоскут бересты, в глаза потекли синеватые струйки дыма. Ник сощурился, подул на крохотные огоньки, разбегавшиеся по серой бересте, вложил ее в колодец из веточек. Оставалось только еще несколько раз своим дыханием поддержать новорожденный огонь – и костер займется, затрещит, постреливая и распространяя вокруг себя благодатное тепло. Ник давно заметил – когда где-то загорается живой огонь, у людей всегда повышается настроение. Наверное, это срабатывала генетическая память, доставшаяся от пещерных предков: огонь – это защитник от врагов и холода, огонь – это жизнь.    
Завитушки бересты скукоживались, корчились, быстро чернея. Ник пододвинул тонкие сухие ветки, набрал в легкие воздух…    
- Айн минут! – раздался из темноты дребезжащий старческий голос. – Есчё цвайн слово!  

***  

- Адронный коллайдер искривлять полет неизвестный частица, - рассказывал немец. – Так возникайт хроноаномалия, в которой оказаться я и мы… Другой человеки, коллеги. Катаклизм не тройгайт нас, я-я.    
- Почему вы нам помогаете? – спросил Филатов.  
- Мы умейт немношко заглядывайт в будущее, - затряс головой немец. – Мы знайт, что у вас… как это? Счастливенький судьба, я-я.    
- Вы все время говорите «мы, нас». А сколько вас? – поинтересовался Ник.  
- Одиннадцать шеловек. Все большой… э-э-э… профессионал ушеный. Но оказайтся хроноспазм только я один. Такой грустный честь, - сизые губы старика растянула резиновая улыбка. – Получайтся так: моя коллега думайт, анализировайт, а моя ходить по Судорога, выполняйт разный поручений. Умирайт и возрождайтся, как фогель Феникс. Ох… - немец закатил глаза, тело его задергалось. – Все, господа… Ох, найн! Еще один мысль… Ох! Ошень больно… Другой этаж наш наушный центр находится другой группа. Там биль военный и политик. Они наблюдайт за эксперимент. Ох… И тоже попадайт в поле. Пугайтся этот человеки, господа! Они ведут плохой игра, плохой и злой. Шайс драуф    !  
Старик вытянулся в траве. Костер бросал отблески пламени на его костистое лицо. Ник решил было, что уже все, конец, но тут умирающий пошевелился и тихо, но четко произнес:  
- Самый главный информаейшен… Катаклизм – это не первый раз… Нострадамус… Он все знайт. Он предсказайт. Ищите подсказка… в Париж… Нострадамус предсказайт, что…  
Договорить он не сумел – захрипел, дернулся… Через несколько секунд сердце Вечного Немца в очередной раз остановилось. Ник закрыл старику глаза, оглянулся на сполохи золотистого пламени в темноте.  
- Интересно, он придет еще раз? Или все?  
- Узнать это можно только эмпирическим путем, - отозвался Филатов. – Но что-то мне подсказывает, что лимит встреч с герром Вольфгангом на сегодня исчерпан. А возможно, исчерпан вообще. Он донес до нас все, что знал сам – про проходы между Судороги и про представляющую опасность группу таких же, как они, сверхлюдей.  
- Сверхлюдей? – удивился Ник.  
- Конечно. Разве ты не понял? Результатом  Катаклизма стал не только глобальный Бэ-Пэ… назовем его «цивилизационным коллапсом», для всего человечества, не только гибель прежнего мира и  возникновение Судорог, но и появление людей с удивительными способностями, фактически полубогов, повелевающих пространством и временем. И кто знает, что из этих событий есть истинная цель этого вселенского эксперимента…  
Ник задумался. До этого ему не приходило в голову развернуть ситуацию и посмотреть на нее с такого ракурса. Мысли листопадом закружились в голове и вскоре Ник запутался в собственных невысказанных предположениях и гипотезах. Сразу вспомнились жаркие споры, которые они вели сразу после Пробуждения – что произошло, кто виноват, что делать… В голове закрутился очередной видеоролик.    
Этот разговор произошел уже после того, как бывший майор полиции Асланов захватил власть в Казани и установил там жесткую диктатуру. Ник вместе с инженером Виленом Юсуповым, Халом и Эн скрывались тогда от аковцев, как называли подручных Асланова, на территории Танкового училища, пытаясь реанимировать старую военную технику.    

Ретроспекция. Казань. Август.  
В вечерних сумерках вся компания располагается на отдых.    
- Санаторий, блин, - высказывается Хал, развалившись на траве. – Жаль, курехи нет. Очки, слышь, а ты курил раньше?  
- Нет, - отрицательно мотает головой Юсупов.  
Он даже сейчас продолжает работать – приволок из бокса пучок каких-то проводов и шершавым плоским камнем зачищает контакты.    
- Ты вот умный, блин, - безо всякого перехода продолжает Хал. – Инженер. В школе отличником был, так? Че думаешь – как все это получилось? В Цирке про конец света говорили. А кто его устроил, блин? Монах считает, что Бог. Он все про этот… как его… апокса… апокла…  
- Апокалипсис, - лениво подсказывает Ник.    
- Во, точняк! Про него задвигал. Какой-то святой давно все это в книге написал. Ну, там конь бледный, а всадник на нем – смерть!  
- Отстань ты от человека, - вмешивается Эн. – Тебе делать нечего, а он работает, между прочим.  
- Дурная голова… - начинает было Хал, но не развивает тему и снова обращается к Юсупову: - Очки, слышь, так ты че думаешь-то?  
Помолчав, инженер откладывает провода, снимает очки и в задумчивости протирает стекла.  
- Конец света – интересная версия, - говорит он наконец. – Человечество почему-то эта… всю свою историю об этом думает. Пророки, предсказатели, ученые – все его предрекали. Апокалипсис и Страшный суд – это религиозный вариант. Я эта… плохо помню, давно читал, но вроде бы Бог должен собрать всех людей, воскресить мертвых и оценивать добрые и злые дела каждого, чтобы решить – кому эта… в ад идти, кому – в рай. Но эта… не похоже. У нас что-то другое случилось.    
- Другое – какое? – не отстает Хал.  
- Всемирная катастрофа, я так думаю, - Юсупов покусывает дужку очков. – И этого, судя по всему, ни Иоанн Богослов, ни Ванга, ни кто другой не предсказали.    
- А как же майя? – вставляет свои пять копеек Ник, прислушиваясь к разговору.    
- Эта… а что майя? – поворачивается к нему Юсупов. – Там вообще другая история. Во-первых, речь у них шла о две тысячи двенадцатом году, во-вторых, никакого конца света они эта… не пророчили. Это просто неправильный перевод и эта… много-много… как это говорится, охочих до дутых сенсаций журналистов.  
- Что значит – неправильный перевод? – удивляется Эн. – Я сама читала, что по каменному календарю майя в декабре двенадцатого года время человечества должно было закончиться. Вот оно и закончилось. Просто в другой год. Может, не перевод, а просто посчитали неправильно?  
Юсупов усмехается, водружает очки на нос, жует губами и изрекает:  
- Про время – в самую точку. Действительно, в декабре две тысячи двенадцатого года закончился круг времени майя. Эпоха, понимаете? Ну, эта… календарь у них был рассчитан до этой даты. И не более того! С января две тысячи тринадцатого началась новая эпоха, просто календарь для нее майя вырезать… эта… высечь не успели – вымерли.  
Хал коротко гыгыкает и сразу снова становится серьезным.  
- Очки, ты нам, блин, про науку давай.    
- Наука… - Юсупов чешет затылок и усаживается поудобнее. – Вообще существует четырнадцать версий… ну эта… сценариев конца света. Глобальное потепление, например. В ходе него растают все льды и в Арктике и в Антарктиде. Уровень океана повысится на восемьдесят метров. Пол-Европы и пол-Азии затопит, по всей планете эта… изменится климат. Холодные воды из Северного ледовитого океана хлынут в Атлантику, Гольфстрим исчезнет и в Европе наступят холода, как в Сибири. Англия, вся Скандинавия эта… вымерзнут… вымерзут. Жить там будет нельзя. А в Америке…  
- Погоди, Вилен! – останавливает инженера Ник. – К нам-то это какое отношение имеет? Ясно же, что с климатом все в порядке.  
- Да, это вариант не катит, - поддерживает друга Хал. – Давай, блин, дальше – че там еще у тебя есть в загашнике?  
Юсупов усмехается.  
- Еще есть сценарий, согласно которому Земля сталкивается с крупным астероидом…  
- Не пойдет, - качает головой Эн. – Я по телевизору смотрела – там такое должно начаться… Везде землетрясения, новый всемирный потоп, в атмосферу поднимается гигантское количество пыли и наступает глобальная зима, потому что солнечные лучи не могут пробиться сквозь эту пыль.  
- Правильно, - соглашается Юсупов. – Этот вариант нам действительно эта… не подходит. Есть еще версия, что в один прекрасный… ну, точнее, ужасный день земная кора провернется.  
- Это как, блин? – вытаращивает глаза Хал. – Че такое «провернется»?  
Юсупов опять усмехается и назидательным тоном произносит:  
- Ученые считают, что земная кора эта… как бы плавает в магме, ну, в расплавленном камне. Она – как скорлупа на яйце. И одновременно как куски масла на горячей сковородке. И если вдруг произойдет перераспределение массы… из-за вулканов, например, которые выбрасывают из земных недр тысячи тонн лавы, то земная кора придет в движение и поедет. Северный и Южный полюса эта… поменяются местами. Опять же будут землетрясения, катаклизмы всякие.  
- Опять мимо, - говорит Ник. – Давай дальше. Что там еще?  
- Вспышка на Солнце. Такой глобальный термоядерный взрыв. Землю сперва атакует эта… мощный электромагнитный импульс, который выведет из строя всю электронику, потом придет ударная волна и температура повысится до тысячи градусов. Вся планета превратиться в выжженную пустыню… Да, тоже не то.    
- А что – то? – спрашивает Эн. - Столько всяких ужасов, но с нами-то они не происходили.    
- Ну, есть совсем фантастические гипотезы, - Юсупов машет грязной рукой в воздухе. – Вторжение инопланетян…  
- Во-во, точно! – обрадовано вскакивает Хал. – Я же говорил – инопланетяшки, блин! Прилетели и ставят над нами эксперименты всякие, уроды зеленые!  
Ник и Эн, вспомнив давнишний разговор на ту же тему, когда Хал всерьез рассуждал на тему инопланетного вторжения, смеются.    
- При всем моем уважении, - иронически выгибает бровь Юсупов, - эту версию серьезно рассматривать нельзя.    
- Че это? – сразу насупливается Хал, не выносящий насмешек. – Другие, значит, можно, а мою – нет?  
- Инопланетяне – это из той же серии, что и эта… Бог там и прочие мистические варианты, - посерьезнев, пытается объяснить инженер. – Не рационально, понимаешь? Абсурд. Фантастика. Знаешь, как в Интернете писали: «Что курил аффтар?».  
- Пошел ты… - Хал выглядит не на шутку обиженным.    
- Да я не тебя имею в виду, - старается смягчить ситуацию Юсупов. -  Ты же эта… не сам придумал – в кино видел или читал где-нибудь.  
Сжав кулаки, Хал сопит. Последняя фраза окончательно выводит его из себя.    
Эн и Ник переглядываются. Оба прекрасно понимают, что если не разрядить обстановку, дело может закончиться дракой.  
- Оставим инопланетян на потом, - дипломатничает Ник. – А сейчас лучше обсудим оставшиеся версии. Катастрофы там всякие, экологию…  
- А что «экологию»? – пожимает плечами невозмутимый Юсупов. – Как мы видим, она-то как раз в порядке – природа возвращает себе то, что отвоевал у нее когда-то человек. Наше счастье, что прошло не сто, не двести лет, мы бы эта… вообще не узнали наших городов, все заросло. Нет, то, что произошло, к экологическим бедствиям не имеет никакого отношения. Если обсуждать гипотезы, то я бы выдвинул три: катастрофа космического масштаба, которую породили какие-то явления во Вселенной, результат некоего глобального научного эксперимента и биологическая причина.  
- В смысле – биологическая? – не понимает Ник.  
- Ну эта… можем же мы предположить, что у всех особей эта… хомо сапиенс случился сбой на генетическом уровне? Люди уснули…  
- И спали тридцать лет, блин? – Хал морщится. – Фигня! Да нас бы всех если не звери, то червяки с муравьями заточили бы, блин за это время.    
- Ну, кого-то они и того… действительно съели, - рассеянно говорит Юсупов, явно думая о чем-то другом.    
- Да нефига! – вскидывается Хал. – Смотри – те, кто умер… погиб, короче – те давно лежат, кости остались только, блин. И умерли они или от пожаров, или от того, что их придавило чем-то, или взрывы были, или током убило...  
Ник поддерживает Хала:  
- В самом деле, мы видели останки тех, кто попал в аварии, кого убило током. Но главное даже не это – не бывает так, чтобы вдруг целый биологический вид впал в кому… и после пробуждения все особи остались точно такими же, как были до. Нам ведь и лет столько же, и вообще…    
- Может быть, может быть… - кивает Юсупов. – Я эта… вот о чем сейчас подумал: а что, если произошел временной скачок? Нет, не скачок, а перенос? Мы все, разумные существа, точнее эта… наше сознание, наш разум - перенеслись во времени, а все материальные предметы, вещи, строения – все добиралось своим ходом?  
- Это как «своим ходом»? – не понимает Эн.  
- Очень просто – год за годом, - улыбается Юсупов.    
- Ерунда, - отмахивается Ник. – Слишком много нестыковок получается.  
- Эх ты, Очки! – искренне расстраивается Хал. – Я думал, блин, ты че-то умное задвинешь… А ты пургу несешь конкретную. Баклан ты, блин, тупорылый.  
- Слышь, улым, - Юсупов снимает очки, складывает их и убирает в нагрудный карман. – Ты кончай борзеть. Я эта… хоть и интеллигент, но казанский! Я вырос на Хади Такташе    . Если что, я и въе…  
- Брэк! – вмешивается Ник, ухватив Хала и Юсупова за плечи. – Кончайте, мужики. Тоже мне, горячие казанские парни! Нам только мордобоя тут не хватало. И главное – из-за чего? Кстати, Вилен, ты еще про космическую катастрофу говорил и научный эксперимент.  
- Ничего я не говорил, - раздраженно стряхивает руку Ника со своего плеча Юсупов. – Это все бред взбудораженной совести…  
- Совесть-то тут при чем? – удивляется Эн.  
- Натали, не обращай внимания. Я просто процитировал одну хорошую книжку. Там эта… описано нечто навроде того, что случилось с нами. Эксперимент есть Эксперимент.    
- Значит, блин, наука все же виновата, - бурчит Хал.  
- Наука виновата в том, что ты на свет родился! – не выдерживает Юсупов. – Если бы не достижения современной медицины, тебя и на свете бы не было. В средние века детская смертность такая была, что эта… только десять младенцев из сотни выживали, понял?  
- А я никого не просил, блин! – заявляет Хал, вставая. – Может, и хорошо было бы… Короче, я спать.  
Он уходит и даже со спины видно, что парень продолжает злиться. Ник провожает худощавую фигуру Хала взглядом, подбрасывает дров в притухший костер и спрашивает у мрачного Юсупова:  
- Что это вы с ним как кошка с собакой?  
- Это вечное противостояние, - инженер по привычке изображает в воздухе какой-то энергичный жест. – Гопота против тех, кто использует голову не только для того, чтобы эта… в нее есть. У нас в Казани штук двадцать вузов, студентов много. И таких вот, как он, эта… тоже дополна. Ох, я в молодости натерпелся от них… Дебилы!  
- В молодости? – деланно удивляет Эн, явно собираясь поменять тему. – А сейчас вы что, старый?    
- Мне тридцать четыре года, Натали, - грустно улыбается Юсупов.    
- А выглядите вы так молодо… Никогда бы не сказала, что вам столько! – теперь удивление девушки уже не притворное.    
- Вернемся к нашим баранам, - Ник начинает скучать от этого «бабского» разговора. – Итак, еще версия: где-то кто-то проводит какой-то глобальный эксперимент, в результате которого все люди на планете засыпают на несколько десятков лет. Впадают в своеобразный анабиоз, так? Спрашивается – кто, где, как и зачем все это сделал?  
- Я эта… не знаю, – разводит руками Юсупов. – Но если у Теслы в начале двадцатого века, при тогдашнем уровне развития науки, получалось ставить всю планету на уши, то почему бы сейчас не сделать что-то подобное?    
- Тесла – это который с электричеством, с магнитными полями что-то мутил? – уточняет Ник.  
- Он занимался разными вещами, - уклончиво отвечает Юсупов. – В частности, попытками передачи энергии на расстояния без проводов, перемещениями во времени – и так далее. Пойду-ка я тоже спать, ребята. Эта… устал я. Спокойной ночи.  
Пожелав инженеру в ответ сладких снов, Ник и Эн еще долго сидят у костра. Взбудораженный разговором, припомнив все, что он знает о Николе Тесле, Ник разворачивает перед Эн одну гипотезу за другой.  
Он очень увлечен и совершенно не замечает, что девушке невыносимо скучно слушать эти околонаучные бредни и что она явно хотела бы поговорить с ним о совсем других вещах…  

Глава третья

Филатов подбросил в костер сучьев и прищурился, когда в темное небо взвились сотни ослепительных искр. Импровизированный фейерверк отвлек Ника от воспоминаний.    
- Немец еще что-то говорил про Нострадамуса, - сказал он.     
- Возможно, это уже был предсмертный бред, - предположил Филатов. – Хотя… - он вскинул голову и неожиданно  торжественно продекламировал: «Таинственным знаньем пронизана память,  
Подземные воды горят от свечи,  
Трепещет, искрится бледное пламя  
И в судьбы столетий бросает лучи…»  
- Это что?  
- Одно из стихотворений, точнее, катренов Нострадамуса. Кстати, он какое-то время жил и работал, если можно так сказать, именно в Париже. Там даже сохранилась башня, с вершины которой он вел наблюдения за небесными светилами. Нострадамуса очень ценила Екатерина Медичи – как астролога, медика и предсказателя.    
Ник поднялся, обошел костер, покосился на две свежие могилы, словно бы светящиеся в темноте. Могилы, в которых лежал один и тот же человек…  
- Скоро полночь. Надо копать третью. А что, этот Нострадамус действительно про Катаклизм, Пробуждение и про всё вот это вот писал?  
- Не знаю, - покачал головой Филатов. – Я все его центурии и катрены не читал. Меня гораздо больше беспокоит – что делать дальше?  
- А чего беспокоиться-то? – пожал плечами Ник. – Похороним Немца… Третьего. Переночуем. Утром найдем точку перехода и попробуем куда-нибудь переместиться. Повезет – попадем в Москву. Или в Париж. Там заодно и про Нострадамуса все узнаем и про подсказки. Не повезет – будем пробовать еще. От судьбы не уйдешь, герр Филатов. Не, есть еще вариант – сунуть ствол в рот, мысленно послать всё на три веселые буквы и нажать спусковой крючок. Только я теперь не уверен, что это будет навсегда… - Ник покосился на тело в серебристом комбинезоне. – А что еще делать-то? Мы зачем из Казани ушли? Узнать, что случилось и как будет дальше. Вот и давай… узнавать.    
- Наверное, ты прав, - кивнул Филатов. – Но даже если ты не прав, выбора у нас все равно нет, - он усмехнулся. – Смотри, как хитро все выстроилось: нас завели в ловушку, но обставлено все так, будто бы мы сами, по своей воле, забрались сюда.  
- А кто завел-то? – Ник кивнул в сторону неподвижного тела. – Он, что ли, с подельниками?  
- Не знаю, - Филатов тоже поднялся, разложил лопатку. – Но очень хочу узнать. Это какая-то сложная игра и мы с тобой в ней даже не пешки, мы – клетки доски, по которой ходят пешки и другие фигуры. Давай работать, потом надо будет отдохнуть, я еле на ногах держусь.  

***  

Похоронив немца в третий раз – или похоронив третьего немца, Ник так и не решил, какая из этих фраз правильная, - они наскоро перекусили сушеной рыбой и старыми галетами, выпили по кружке воды, наломали лапника и легли спать. Предусмотрительный Филатов сунул одним концом в костер сосновый обрубок, сделав импровизированную нодью. Она постепенно будет гореть до утра, надо только подталкивать обрубок время от времени в огонь.       
- Я вот только одного не понял, - сказал Ник, глядя на далекие звезды. – Если они не научились вычислять координаты Судорог, в которые осуществляется переход, как он, ну, этот Вечный Немец, сюда, к нам каждый раз так точно попадал?  
- Может, и не точно, - ответил Филатов. – Может, он сто лет потратил на это. Когда у тебя под рукой такая штука, как вечность, можно не напрягаться по пустякам… Все, утро вечера мудренее, давай спать.  
Сказать легко, а сделать всегда трудно, особенно если речь идет о такой тонкой материи, как сон. Филатов, впрочем, действительно вскоре засопел, прикрыв лицо капюшоном, а Ник никак не мог заставить себя успокоиться, расслабиться и соскользнуть в желанный сонный омут. Мысли кружили в голове, как чаинки в стакане. Он думал о новых возможностях, открывающихся перед ними после откровений Вечного Немца, о том, как странно повернулась судьба. Вот она отняла у них привычный, относительно комфортный мир с дорогами, самолетами, поездами и кораблями, но взамен подарила возможность мгновенно перемещаться через сотни и тысячи километров. Царский подарок с сомнительным довеском в виде абсолютной непредсказуемого результата путешествия. Ник вспомнил слова немца про Антарктиду и поплотнее запахнул армейский бушлат.    
Темный лес вокруг жил своей, таинственной и загадочной жизнью. Шумела листва, перекликались тревожными голосами ночные птицы, гукал филин, скрипело где-то у реки надломленное дерево. Изредка что-то электрически потрескивало в той стороне, где находился центр Судороги.  
А потом из леса к костру вышел волк. Он без страха встал над огнем, и пламя отразилось в его желто-золотистых глазах. Там словно тоже проходила стена живого пламени, там пульсировала живая Судорога. Ник потянул к себе автомат. Волк внимательно смотрел на него, чуть наклонив лобастую голову.    
- Иди отсюда, - почему-то шепотом сказал Ник и поднял АКМ. – Иди, а то стрелять буду!  
Волк бесшумно зевнул – на мгновение вспыхнули сахарно-белые клыки и алый язык – как-то неожиданно очень по-собачьи понюхал рюкзак Филатова, развернулся и исчез в темноте.  
Ник вскочил, повел стволом над костром, готовый ко всему.  
- Ложись, - сонно пробормотал Филатов. – Осенью они не нападают.  
- Почему?  
- Сытые потому что. Отъелись за лето. Спи давай.  
Подавив в себе острое желание выпустить в шуршащую лесную мглу длинную очередь, Ник послушался – лег.  
И как-то сразу, внезапно провалился в сон.  

***  

Утро выдалось знобким, сырым, туманным. Нодья – бревно в костре – чадила горьким дымом, от которого резало глаза и першило в горле. Стену Судороги не было видно – туман, обычный, белесый туман, тот, что так обожают романтики и любят диверсанты, заволакивал все вокруг. На листьях и ветках дрожали капли. Ник, поеживаясь – бушлат отсырел, штаны пропитались водой - присел над костром, попытался раздуть его, но хворост и сучья за ночь тоже отсырели и решительно отказывались гореть.  
- Брось, - сказал Филатов. – Пожуем сухомятку и пойдем. Одежду высушим на себе. А вообще заканчивать надо с ночевками в лесу. Не май… не июль месяц. Так и застудиться недолго…  
Через час они шли вдоль пламенеющей стены четвертой линии. Ник делал ножом зарубки на стволах деревьев, всякий раз втягивая голову в плечи – с веток на него обрушивались мириады капель. Филатов мудрил с компасом, пытаясь определять направления от каждой контрольной точки к центру Судороги. Когда перевалило за полдень и туман рассеялся, оказалось, что они перепутали и ходили вдоль третьей линии. Ник от души выругался на весь лес – надо было все начинать сначала.    
Только к закату, уставшие и измученные, путники отыскали наконец самое удаленное от центра Судороги место четвертой линии.    
- Может, имеет смысл отдохнуть пару часов? – спросил Филатов, глядя на переливающуюся золотистую стену.    
- Нет, - решительно отрубил Ник. – Хватит, больше я в этом гребаном лесу не выдержу ни минуты.    
Он вскинул АКМ, перевел флажок предохранителя в положение стрельбы очередями – на всякий случай. Филатов встал рядом – в стену они уговорились идти вместе, чтобы не потеряться. Ник обернулся на лес, подсвеченный заходящим солнцем. Деревья, кустарник – все напоминало декорации. Неожиданно вдалеке из-за раскидистой ели вышел какой-то высокий человек с маленькой головой. Или не человек…  
Ник хотел было сказать об этом Филатову, но тот  дернул его за ремень и решительно потащил за собой в золотистое пламя…  

***  

С тех пор прошло два дня, и вот, наконец, удача им улыбнулась, а утро, серенькое и дождливое, принесло немало открытий. Во-первых, никакой это оказался не подвал. Ник с Филатовым заночевали в небольшой комнате на третьем этаже старого многоквартирного дома с толстенными кирпичными стенами. Тишина объяснялась просто – в окна были вставлены дорогущие тройные стеклопакеты. Наглухо закрытые, они прекрасно пережили многолетние забвение. Ник потрогал пыльное стекло, рукавом протер его и осмотрелся.  
За окном раскинулся город, большой, некогда многолюдный, а теперь находящийся в привычном запустении. Даже беглого осмотра улиц, зданий, остовов машин Нику хватило, чтобы понять – они в России. Эту догадку подтвердили и полустершиеся вывески, и полинявшие рекламные щиты, и несколько кириллических букв, складывающихся в надпись «Газ..ом-неф..ь» на крыше серого кирпичного дома, торчащего над облетевшими деревьями. За домом желтела колеблющаяся полупрозрачная стена Судороги.    
- Не Париж. Промазали, - вздохнул Ник. – «Это русская сторонка, это Родина моя…» Надо пытаться снова.    
Филатов, легко поднявшись со своего спальника, тоже подошел к окну.  
- Омск, - убежденно сказал он, даже особо не вглядываясь в городской пейзаж. – Перекресток Фрунзе с пешеходной зоной. Кажется, это улица Тарская…  
- А ты тут был, что ли?  
- Скажем так – бывал.    
Позавтракав сухарями и водой с кусковым сахаром – разжигать огонь в незнакомом месте они все же не рискнули – Ник и Филатов покинули давшую им приют комнату и через другую, побольше, вышли в подъезд.    
Они находились в жилом доме, старой пятиэтажке постройки шестидесятых годов прошлого века. В квартире, в которую их забросило, накануне Катаклизма начали ремонт – стены были ободраны до кирпича, окна уже заменили, в ванной и на кухне наклеили плитку.  
- Повезло, - невесело усмехнулся Ник, осматриваясь. – Мумий нет.    
- Могли и вынести, - Филатов толкнул незапертую дверь, вышел в подъезд, прислушался. – Нам водой надо разжиться.  
- У меня есть, но мало - полфляжки.  
- А у меня вся кончилась.  
- Может, где-нибудь в другом месте?  
- Тут тихо, - убежденно сказал Филатов. – Я признаков активной человеческой деятельности не заметил. Значит – безопасно.     
- А воду где брать?  
- Если по Фрунзе дальше пойти, мост через речку Омь будет. Там берега крутые, значит, зона водосброса, наверняка родники за тридцать лет прорезались. Это недалеко, километр с небольшим.    
- Но придется же через линии идти…    
- Попытка – не пытка, - решительно закруглил разговор Филатов и начал спускаться вниз по ступенькам.    

***  

К удивлению Ника, и пятую, и шестую линии они прошли как по маслу. Никаких особых вывертов типа танцующих проводов, расслаивающейся реальности или игл, растущих из стен, заметно не было. Омская Судорога оказалась тихой и мирной.    
Ник вспомнил, как впервые столкнулся с Судорогой в Казани, как они на тягаче, все том же трудяге МТ-ЛБ, преодолевали стену из живого огня, уходя от подручных майора Асланова…  

Ретроспекция. Казань. Август.  
Вырывая гусеницами куски дерна, тягач ползет к золотистой стене. Ник, высунувшись из люка, с замиранием сердца ждет, что будет, когда они пересекут границу сияния.  
Двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Пять…  
Он зажмуривается, невольно задерживает дыхание, словно перед тем, как нырнуть…  
Два метра, один…  
Золотистое сияние наползает…  
И ничего не происходит!    
Все так же рокочет двигатель, все так же уползает под нос тягача трава. Стена, завеса, пелена, грань – назвать это можно как угодно – остается позади. Две ласточки, догоняя друг друга, проносятся над самой головой Ника, едва не задев задранный вверх ствол ПКТ. Божья коровка приземляется на нагретую солнцем броню, замирает, потом быстро-быстро ползет вверх по башне, раскидывает крохотные крылышки и исчезает, унесенная ветром.    
Вокруг шелестят листвой те же деревья, мощная крапива выперла из двора многоэтажки и заполоняет собой пространство между домами. Бетонная коробка трансформаторной будки торчит из крапивного моря, как айсберг.  
И вдруг Ник понимает, почему он сравнил будку с айсбергом. Она белая! Абсолютно белая, точно только вчера покрашенная. И провода, уходящие от нее к столбу, выглядят как новенькие. Блестят на солнце изоляторы – ни пыли, ни грязи.    
И торчащая из крапивы крыша жигулей-десятки тоже выглядит обычно, обычно для того мира, который существовал пару недель – или сто лет? - назад. Даже выцветшая георгиевская ленточка на выдвинутой антенне сохранилась!  
Ник вертит головой – действительно, все так, как и рассказывал Юсупов. За золотистой стеной предметы, постройки, машины не подверглись действию времени. Никакой ржавчины, грязи, разложения, гнили. Но при этом трава, деревья растут тут так же буйно, как и по всей Казани.    
Почему так, что явилось причиной этого феномена, Ник не знает, хотя и догадывается, что все дело в золотистой стене, точнее, в стенах. Вторая завеса отчетливо просматривается впереди, примерно в полукилометре. Она кажется более плотной, осязаемой, имеет более насыщенный, медовый цвет. Что находится за ней, рассмотреть уже не получается – здания, деревья искажаются, дрожат, утопая в желтом тумане.    
Тягач дергается, поворачивает, и ломая забор, полез напрямик через чей-то участок, едва не своротив угол одноэтажного кирпичного коттеджа. Еще раз свернув, Юсупов подгоняет машину к гостеприимно распахнутым железным воротам большого гаража. Хозяин, видимо, выстроил его для грузовика – тентованный КАМАЗ с красной кабиной застыл в нескольких метрах в стороне.    
Двигатель МТ-ЛБ рявкает и глохнет. С наслаждением вслушиваясь в наступившую тишину, Ник различает в ней трещание кузнечиков, пересвист птиц, деловитое жужжание пчел, торопящихся собрать последнюю дань с августовских цветов.  
- Эта… приехали! – сообщает Юсупов, вылезая из люка, и тут же спрашивает: - Все нормально? Как голова?  
- В порядке, - кивает Ник и спрыгивает в траву. – Хорошо тут.    
Клацают дверцы десантного отсека. Эн, Камил и Хал выбираются наружу, удивленно оглядываясь.    
- Как на даче, блин, - резюмирует Хал и по привычке сплевывает. – Найдут они тут наши волыны. Звиздун ты, Очки. Не фига тут не страшно.    
- В самом деле, Вилен, - начинает Ник и тут его накрывает.  
Шум накатывается одновременно со всех сторон и бьет по ушам. Перед глазами плывут какие-то темные пятна, резные, разлапистые, колючие. Сердце бьется так сильно, что Ник с перепугу хватается за грудь, словно пытаясь удержать его там.  
Камил взлаивает, но Ник не слышит звука – просто пес, ощетинившись, разевает пасть и пятится задом к тягачу. Эн хватает его за шерсть на холке, тащит куда-то в сторону. Хал, приседая и выпрямляясь, ладонями бьет себя по голове, кричит. Юсупова Ник вообще не видит – инженер куда-то исчез.  
Шум в ушах стихает, распадается на множество составляющих, на звуковую мозаику, а она, в свою очередь, складывается в знакомые, привычные голоса людей, тарахтение двигателей и шуршание шин по асфальту. Ник закрывает глаза и у него создается полное ощущение того, что он стоит на тротуаре посреди обычной городской улицы.  
- Да, приложение к договору надо подписать отдельно! – басит совсем рядом мужской голос. – Что? Не слышу? Тут ловит плохо… Перезвони!  
На смену басу приходит щебетание двух подружек явно пубертатного возраста:  
- А Юлька ему – я ни-ку-да с тобой не пойду!  
- Ой, а он?  
- А что он? Сказал, что она дура и поехал к Ремезовой.  
- Во-от сволочь!  
Детский голос, звонкий и нетерпеливый, перебивает сплетничающий подружек:  
- Мама, мама, возьми на ручки! Мама, я устал…    
Шелест поливальной машины заглушает все прочие звуки, где-то в стороне звенит трамвай.    
Ник открывает глаза и видит за стеклами очков веселые глаза Юсупова. Инженер что-то говорит, оживленно жестикулируя.  
- Отойди! – долетают до Ника через несколько секунд его слова. – Загонять буду.    
- Хорошо! – громко, как глухому, отвечает Ник, и борясь с головокружением, делает несколько шагов по направлению к красному КАМАЗу.    
Там уже сидят прямо на траве Хал и Эн с Камилом. Девушка гладит дрожавшего пса, пожалуй, самого напуганного из всех.    
Когда Ник садится рядом, до него сквозь всё также звучащий в ушах городской шум доносятся слова Хала:  
- Тут звуки медленно доходят, блин…  
- Я понял, понял! – кричит Ник. – Это какая-то ерунда. Архивные фоновый звуки, которые застряли тут почему-то.  
- Давайте уйдем отсюда, - говорит Эн. – Камилу не нравится. Мне тоже.  
Юсупов загоняет тягач в гараж, прикрывает железные двери, подпирает их лопатой и машет рукой – пошли, мол.  
С явным облегчением все спешат за инженером. Шагая следом за Эн, Ник чувствует острое желания заткнуть уши, что немедленно и делает. Но шум жизни большого города никуда от этого не исчезает. Он звучит в голове, воздействуя не на барабанную перепонку, а непосредственно на какие-то центры мозга, ответственные за передачу звуков.    
- Магазин!! – орет Юсупов и сворачивает к одноэтажной пристройке, украшенной вывеской «Ашамлыклар     ».  
- Зачем? – с запозданием в несколько секунд кричит ему в спину Ник и тут же понимает – если тут не «постарели» машины, дома и прочее, значит, и продукты тоже.  
В магазине пованивает – мясо и рыба уже успели подпортиться за прошедшие с момента Пробуждения дни. Торты и пирожные в обесточенной витрине поросли нежно-зеленой пушистой плесенью. Хлеб и батоны высохли до каменного состояния. Но консервы, пресервы, твердые сорта сыра, сухари, баранки, молоко в пакетах, колбасы, нарезки, копченая рыба – все это годится в пищу.    
Набив рюкзаки, партизаны делают несколько ходок к гаражу, сваливая тушенку, сгущенку и консервы в десантный отсек. Все это время их изводят шумы давно омертвевшего города.    
- Я больше не могу! – в отчаянии заявляет Эн, тряся головой. – Я сейчас с ума сойду!  
- Все, - Ник спортивным жестом скрещивает руки, показывая остальным, что пора заканчивать. – Берем то, что возьмем с собой – и валим!  
Покинув разграбленный магазин, они гуськом двигаются вдоль дома, сминая огромные лопухи.    
- Зырьте! – Хал останавливается и вытягивает руку. – Провода, блин…  
Ник смотрит туда, куда указывает татарин и видит невозможное: извивающиеся кабели линии электропередач, уходящей в сторону второй золотистой стены. Стоит практически полное безветрие, ни птиц, ни каких-то иных источников движения поблизости от линии нет, но, тем не менее, провода вытанцовывали змеиное танго. Ник ловит себя на том, что тоже начинает покачиваться в такт этих колебаний.  
- Не надо смотреть! – пробивается сквозь гомон и какофонию звуков голос Юсупова.  – Пошли скорее!     
Через несколько минут, добравшись до границы этой жуткой территории, Ник с облегчением понимает, что шум в голове начинает затихать. Пройдя сквозь золотистую завесу, он в изнеможении валится на траву.    
- Очки, что это было, блин? – спрашивает Хал, плюхнувшись рядом.  
- Откуда я знаю? – пожимает плечами Юсупов. – Но надеюсь, что эта… наших кремлевских друзей это все сильно напугает. Они ведь не знают, что там можно эта… ходить.    

Глава четвертая

С тех пор прошло несколько недель. С тех пор Ник повидал немало разных Судорог, по меньшей мере сотню раз проходил через огненные стены на разных линиях, но те, самые первые ощущения невозможности, нереальности происходящего остались в памяти на всю жизнь.  
Впрочем, память памятью, а сейчас были дела поважнее – от цели, указанной Вечным Немцем, Ника и Филатова отделяли тысячи и тысячи километров.    
Омск Нику понравился, не смотря на то, что вокруг было дикое запустение и абсолютное безлюдье. Город вымер, хотя после Пробуждения прошло уже больше месяца. Осень наложила на окружающий пейзаж свой отпечаток – шелестели под ногами опавшие листья, ветер гнал со стороны Иртыша низкие тучи цвета каленой стали, но в целом все вокруг дышало каким-то редким умиротворением. Ник поймал себя на мысли, что хорошо бы присесть на лавочку, убрать АКМ, закурить, расслабиться, прикрыть глаза…  
- Первая линия, - негромко предупредил Филатов. – До моста метров триста.    
- Ага, - Ник помотал головой, точно хотел стряхнуть так некстати навалившуюся расслабуху.    
Они, двигаясь с интервалом в пять метров по краю широкой улицы, приблизились к стене первой линии. Слева Ник увидел старинное двухэтажное здание красного кирпича с двумя ржавыми коробками кондиционеров над входной дверью – огненная стена разрезала его надвое. Впереди, над дорогой, нависали сразу несколько бетонных столбов городского освещения. Густой шеренгой стояли голые тополя. Американские клены полностью заняли все пространство справа, за старым забором из бетонных плит, и длинные голые ветки, похожие на копья, враждебно щетинились, как будто деревья собирались обороняться от каждого, кто рискнул бы нарушить их покой. Одинокие желтые листья, не сорванные ветрами, чуть трепетали, напоминая флажки или бунчуки. От этого сходство ветвей с копьями только усиливалось.    
- Тут люди-то вообще остались? – почему-то понизив голос почти до шепота, спросил Ник.  
- Безлюдье меня тоже удивляет. Но химического и радиационного заражения местности нет. Я проверил, - скрипуче произнес Филатов и передвинул свой АКМ из-за спины на грудь.    
Ник немедленно скинул автомат с плеча и взял наизготовку. Раз уж его спутник вспомнил про оружие, значит, дело запахло жареным. Интуиция еще ни разу не подводила Филатова – он всегда чувствовал опасность заранее.    
Они приблизились к сияющей стене, привычно осмотрелись. Ничто вокруг не вызывало тревоги. Обычный для мира Катаклизма пейзаж, обычные детали, кусочки пазла, складывающиеся в общую картинку - растрескавшийся грязный асфальт, обросшие грязью витки проводов, провисших до земли, щетка пожухлой травы, ржавая коробка «Уазика» чуть в стороне. Ни мертвых птиц, ни трупиков мышей или других животных, ни зловещего потрескивания, ни каких-то иных проявлений нездоровой аномальности…  
- Нормалек, - сказал Ник и шагнул через стену, покидая территорию Судороги.  
Он сделал несколько шагов, остановился. Ничего не произошло. Филатов, соблюдая пятиметровую дистанцию, последовал за Ником. И вновь ничего не произошло. Судорога выпустила двух путников, даже не заметив этого.    
- Фу-у-ух, пронесло, - шумно выдохнул Ник.    
Странный, глухой, цокающий звук нарушил тишину. Филатов зашипел, лязгнул затвором, и ныряя за «Уазик», крикнул Нику:  
- Ложись!  
- Что? – Ник недоуменно заозирался и вдруг увидел источник звука – по асфальту, подпрыгивая, катилось рубчатое яйцо гранаты Ф-1.    
Память сработала мгновенно, выдав раз и навсегда заученную в армейской учебке информацию: «Оборонительная граната Ф-1 предназначена для поражения живой силы противника осколками и ударной волной. Масса снаряженной гранаты - 600 грамм, средняя дальность метания - 35-45 метров, время горения запала - 3,2-4,2 секунд, радиус сплошного поражения живой силы осколками	 - 7 метров, убойная дальность разлета осколков - 200 метров».  
Из отпущенных Нику «3,2-4,2 секунд», судя по всему, не осталось ничего. Лимонка остановилась метрах в трех от него, замерла, и Ник физически ощутил, как тают последние мгновения его жизни. Спрятаться от осколков на асфальтовом пятачке посреди бывшей проезжей части было негде. А память, вместо того, чтобы в лихорадочном темпе демонстрировать картины былого – во всех книгах, читанных Ником, в последние секунды перед смертью герой мысленно видел всю свою предыдущею жизнь – продолжала с упорством принтера отстукивать: «Гранат Ф-1 разработана советским конструктором Ф. И. Храмеевым в 1939 году на базе французской гранаты F.1 системы Лемона (именно отсюда, а вовсе не из-за внешнего вида происходит войсковое прозвище «лимонка»). Граната впервые широко использовалась во время Советско-финской войны 1939 года, в настоящий момент состоит на вооружении Российской армии...»  
- Сука! – сказал Ник гранате.    
Наверно, надо было что-то делать – падать, попытаться бежать, пусть это и совершенно бессмысленно, ну или хотя бы зажмуриться, но на Ника вдруг напал какой-то странный, фаталистически столбняк. Он стоял, тиская мокрыми руками АКМ, смотрел на гранату, как кролик на удава, а губы помимо воли шептали:    
- «На чугунном корпусе гранаты имеется продольные и поперечные канавки для облегчения образования осколков. Сверху на корпусе имеется отверстие для ввинчивания запала. Современные гранаты Ф-1 применяются с запалами УЗРГМ (Унифицированный Запал Ручной Гранаты Модернизированный). При транспортировке гранаты отверстие закрывается пластмассовой крышкой…»  
Стенд с информацией о Ф-1 висел в их казарме наискосок от тумбочки дневального, и стоя в наряде, Ник читал его несколько сотен раз. Читал, но не думал, что зазубрил наизусть.  
Залихватский свист пронесся над улицей, согнав с дальних тополей стаю ворон. С хриплым карканьем птицы поднялись в небо и улетели в сторону Иртыша.    
Ник стиснул зубы.    
Граната не взорвалась.    
Он был жив.    
Из пролома в бетонном заборе справа появилась человеческая фигура, за ней – вторая, третья. Одеты разнообразно, но все с оружием. До Ника донесся смех, веселый матерок.  
- Смешно вам, падлы… - задушено просипел он, вскидывая автомат. – Обхохочешься прямо…  
С остервенением надавив на спусковой крючок, Ник дал длинную очередь. Пули оставили на сером грязном бетоне забора ровную дорожку белых выбоин. Троица юркнула в пролом. Ник опустил АКМ. Кисло пахло порохом. Гильзы скакали по асфальту.    
- Ты чё, дурак?! – донеслось из-за забора.    
- Не дурнее вас, - прохрипел Ник.    
Рядом возник Филатов, подобрал гранату, повертел в руках, хмыкнул, хозяйственно сунул в карман. Тусклым голосом приказал засевшим за забором:  
- Выходите! Стрелять не будем.  
- Да-а, ты-то не будешь, а этот псих…  
Ник демонстративно перевесил автомат за спину. Прошло несколько секунд и, наконец, на дорогу выбрались трое парней. Переглядываясь, пересмеиваясь, они двинулись к Нику и Филатову, нарочито шагая вразвалочку и держа на виду оружие – короткие полицейские автоматы-«девятки», официально называемые ПП-91 «Кедр»  
Парни были молодыми, лет восемнадцати. Они явно побаивались, но бодрились, хорохорились друг перед другом, изображая взрослых, бывалых бойцов.    
- Кто такие? Откуда? – спросил самый высокий, видимо, старший, останавливаясь в нескольких шагах от Ника и Филатова.  
Ник посмотрел в лениво-голубые, опушенные белесыми поросячьими ресницами глаза парня, вспомнил скачущую по асфальту гранату, свой ужас и коротко, без замаха, ударил высокого в зубы.    
Парень коротко вскрикнул, опрокидываясь на спину. Его приятели схватились за автоматы.  
- Не стоит, - предупредил их Филатов. – Он гранату кидал?  
- Он, - кивнул один из парней. «Кедр» в его руках ходил ходуном.  
- Значит – заслужил.    
- Все заслужили. Ур-роды! – Ник, в котором клокотала ярость, шагнул к парням, не обращая внимания на выставленные автоматы. – Козлы! Нашли, чем шутить.  
Высокий ворочался на асфальте, постанывая и держась за разбитый рот. Между пальцами сочилась кровь. Ник схватился за ремень автомата того парня, что отвечал Филатову, сильно дернул.  
- А ну, дай сюда!  
- Н-не дам! – сквозь стиснутые зубы просипел парень.  
Ник сильно ударил его локтем в переносицу, а когда парень упал, от души врезал ногой по ребрам.  
- Остановись! – не то попросил, не то приказал Филатов.  
Ник в ответ еще раз пнул парня и бросил через плечо:  
- Да пошел ты!    
Третий шутник, побледневший и растерянный, отбежал в сторону, грозно клацнул затвором автомата и крикнул срывающимся голосом:  
- Стрелять буду!  
- Я тебе выстрелю! – немедленно переключился на него Ник, хватая АКМ. – Я тебе сейчас так выстрелю…  
- Так, а ну-ка положь железку, - пророкотал чей-то уверенный, властный басок. – Слышь, баклан, тебе говорят.    
Ник повернулся на голос. От красного здания к ним расчетливой цепью шли пятеро мужчин, облаченных в серый «омоновский» камуфляж. С первого же взгляда было понятно – это совсем другие люди, взрослые, опытные, да к тому же вооруженные как на настоящую войну – четверо держали наизготовку «калашниковы», а пятый, шедший крайним, покачивал висящим на широком брезентовом ремне вороненым чудовищем – пулеметом ПКМ.    
- Я математику с детства не люблю, - сообщил тем временем один из мужиков, рыжебородый, с веселыми глазами убийцы. – Поэтому считать не буду. Не кинете стволы – открываем огонь.    
Ник выругался, уронил АКМ под ноги. Филатов аккуратно положил свой автомат на асфальт, снова сунул руки в карманы.    
- На пять шагов в сторону, - велел рыжебородый и, дождавшись, когда его приказ будет выполнен, спросил: - Зачем пацанов обидели?    
Пацаны тем временем поднялись с асфальта, размазывая по рожам сопли пополам с кровью.    
- Он мне зуб выбил! – плаксиво выкрикнул высокий.  
Автоматчики подошли ближе. Рыжебородый кивнул, улыбнулся почти ласково:  
- Еще оружие есть?  
- Пистолет и нож, - хмуро ответил Ник и тут же спросил: - Сами-то кто такие? Тоже шутники?  
- Борзый! – хохотнул один из камуфляжников.     
- Оружие на землю, - рыжебородый больно ткнул Ника стволом автомата в бок. – Выкладывай! И ты тоже!  
Филатов молча выудил из кармана «макаров», отдал. Ник вынул из ножен нож, расстегнул кобуру. Звяк-звяк! – весь его арсенал лежал теперь на пыльном сером асфальте.    
- И гранату пусть вернут! – крикнул высокий парень, плюясь кровью.  
- Гранату! – рыжебородый властно протянул руку.    
Филатов, не меняя выражения лица, вытащил что-то из кармана и положил на широкую ладонь главаря камуфляжников. У того сразу куда-то исчезла улыбка, глаза сделались озабоченными и тоскливыми.  
- Что это?  
- Кольцо с чекой, - проскрипел Филатов и вынул из кармана другую руку, с зажатой в ней гранатой.    
- Эта же не наша! – приглядевшись, выдохнул высокий. – Эта со скобой…  
- Верно подмечено, юноша, - Филатов позволил себе змеиную улыбку. – Это моя. Боевая.    
- Отморозки! – констатировал пулеметчик.    
Он стоял дальше всех, видимо, для того, чтобы в случае чего накрыть Ника и Филатова одной очередью.    
Рыжебородый покраснел, но нашел в себе силы снова вернуть на физиономию подобие улыбки, хотя теперь она больше напоминала оскал хищного зверя.  
- И чё дальше? – спросил он у Филатова.  
- Ничего. Разойдемся, как в море корабли.  
- Не пойдет. Вы нарушили границу и задержаны до выяснения. При задержании оказали сопротивление – стало быть, имеются отягчающие обстоятельства, - рыжебородый направил ствол автомата в живот Филатову. - Мы не отступим, мужик. На, вдень чеку на место и отдай гранату. Прошу по-хорошему, но один-единственный раз.    
- Сначала я бы хотел услышать ответ на вопрос моего спутника, - проскрипел Филатов.  
- Какой вопрос? А-а, кто мы? – рыжебородый усмехнулся, уже не нарочито, а искренне. – Не мытьем, так катаньем. Ладно, учтем… Значит, слушай: перед вами наряд Пограничной стражи города Омска. Мы – государственная, между прочим, структура. Охраняем закон, незнание которого, кстати, не освобождает… Ну, и все такое прочее.    
- И документики есть? – спросил Ник.    
- Естественно, - рыжебородый, похоже, очень гордился своей ксивой, потому что вытащил ее мгновенно и продемонстрировал с ловкость фокусника, одной рукой. Это было обычное полицейское удостоверение образца начала века, поверх напечатанных строк шла надпись от руки черными чернилами:    
- «Капитан Пограничной стражи Евгений Семенович Венилов, - прочитал Филатов. – Выдано Мэрией города Омска». Подпись, печать. Что ж, убедили, товарищ капитан. Отрадно видеть, что где-то есть нормальная власть. Методы у вас, правда, странноватые – подобные шутки с гранатами в наше время до добра никого не доведут.    
- Это точно. Вот кольцо с чекой.  
Филатов забрал кольцо, вставил чеку на место и протянул гранату рыжебородому.  
- Держите. Очень хотелось бы побеседовать с вашим начальством.  
- Побеседуешь, - многообещающе кивнул капитан и внезапно ударил Филатова прикладом в живот.  
Ник рванулся на помощь, но сразу двое камуфляжников навалились на него, профессионально вывернув руки, а потом в поле зрения возник тот самый высокий парень с разбитыми губами. Осклабившись щербатым ртом, он с наслаждением ударил Ника ногой в лицо – раз, другой…  
На третий за вспышкой боли последовала беззвучный взрыв, перед глазами Ника заплясали огненные пятна, и все исчезло, осталась только короткая, запоздалая мысль, что билась в темноте подобно рыбе, выброшенной на песок: «Не надо было выходить из Судороги…»  

***  

Омские пограничники «приняли» их с Филатовым по полной программе, что называется, в лучших традициях. Еще у границы Судороги сковав наручниками, основательно и умело избили, потом погрузили полубессознательные тела в телегу и повезли вглубь города. Вместо лошади телегу тащила пятерка изможденных мужчин, чья грязная одежда была покрыта пятнами, старательно нарисованными белой краской. Возница, в отличие от тяглецов, облаченный в добротный камуфляж, погонял их неким подобием кнута из обмотанной изолентой собачьей цепочки. Таким бичом при должной сноровке можно было перебить человеку конечность.  
Сопровождали пленников рыжебородый капитан и высокий парень, тот самый, которому Ник выбил зуб. Он всю дорогу ныл, что теперь, когда нет стоматологов, без зуба ему не жить, девки любить не будут, и все норовил отомстить - вскакивал и пинал лежащего без движения Ника, целясь попасть по голове.     
Телега остановилась у некогда покрытого красной штукатуркой, а ныне грязно-серого здания, углом смотрящего на очищенную от деревьев и кустов площадь. Окна на первом этаже здания были заложены мешками с песком, на крыше Филатов заметил пулеметные гнезда. У дверей, забранных ржавыми металлическими листами, маячили охранники с автоматами. По бокам от крыльца громоздились выкорчеванные бордюрные камни, из которых сложили долговременные защищенные огневые точки. Посреди площади из бетонных блоков был сооружен мощный блок-пост, тоже ощетинившийся стволами.     
А в десятке метров от блок-поста раскорячилась сработанная из ржавых швеллеров П-образная конструкция, на которой чуть покачивались под ветром три темных куля. Филатов не сразу понял, что это виселица.  
- Приехали, - сказал рыжебородый. – Колян, давай, доложись. Гусев, слышь, урод - стереги задержанных! А я пойду отолью…  
- Сидеть! – прикрикнул на тягловых названный уродом возница Гусев, тощий мужичок с клочковатой бороденкой, и стеганул своим жутким кнутом по передку телеги. Люди в пятнистых одеждах немедленно повалились на асфальт и застыли там, съежившись. Чувствовалось, что они хорошо знакомы с методами возницы добиваться послушания.    
Ник застонал, перевернулся на живот, попытался сесть.    
- Не балуй! – возница дернул его за рукав.    
Ник вскинул посиневшее лицо, выругался.    
- Никита, полежи, - попросил Филатов. – Сейчас нам крайне вредно совершать резкие движения…  
Возница чуть повернул голову, скосил глаза на Филатова и тихо спросил:  
- Откуда вы, паря?  
- Да ниоткуда, - зло проскрипел Филатов. – Случайно тут оказались. И вот…  
- Да-а, не поперло вам, - грустно покивал возница. – Новый мэр, он того… Долго не разбирается. Иногородние – и вперед. Если повезет – в тягло пойдете или на лесозаготовки. А могут и вздернуть. У нас теперь это запросто.  
- Новый мэр… А старый где?    
- Мэрия-то, на Гагарина которая, сгорела. Давно, видать, там уже на пожарище деревья расти начали. Ну, и все, кто в ней был, кончились, само собой, - возница уселся вполуоборота, закинул ногу и сплюнул в пыль. Чувствовалось, что он любит поговорить. – Еще губернатор должен быть, но он, видать, уехал как раз накануне обморока.    
- Чего?  
- Обморока. Ну, мы так зовем это вот… когда отрубились все. А вы, выходит, сильно не здешние?    
- Выходит так, - кивнул Филатов.    
- Откуда ж?  
- Из-за Урала.  
- Далеко!  
- Не близко.    
- Москвичи?  
- Ну что вы, мы с Поволжья…  
Наступило молчание.    
- А это кто? – кивнула на тягловых Филатов.  
- Двое - сталкеры, - усмехнулся возница.  
- Кто?  
- Сталкеры. Были тут такие по первости. Начитались, видать, книжек, или в  компьютер обыгрались – и айда дурить. Организацию создали… то ли «Моноблок», то ли «Монолог»… А, «Монолит»! Нашивки придумали, всякую байду. Еду отбирали, одежду. Ну, мэр долго не думал – облаву сделали да всех в тягло и определили. А и верно – не хрен дурковать, когда жизнь такая тяжелая пошла.    
- Сильно, - сказал Филатов и Ник не понял, одобряет или осуждает он действия неизвестного начальства Омска.    
- А новый мэр, он у нас из молодых, да ранних, - продолжил словоохотливый возница.  
- То есть?  
- Ну, выборы у нас должны были быть перед Обмороком. Он не местный, но приехал как раз в тему. Жизнь, сказал, улучшить хочу. Порядок, сказал, наведу. А потом Обморок. Выборы не нужны стали – он один остался. Вот и наводит. Народ подобрал, оружие, документы – все чин-чинарем. Вы, паря, лучше сразу все расскажите, что знаете. И чего не знаете - тоже. А то Красный, он зверь, в натуре.    
- Красный – это Венилов?  
- Он. Вам, вишь, и второй раз не повезло – прямо к нему в лапы попали. Ну, и Доктор еще. Тот без башки, совсем. В общем, гестапо натуральное.  
- Понятно, - произнес Филатов, хотя было ясно, что он ничего не понял. – Фамилия мэра не Варламов часом?    
Возница пожал плечами.  
- А я знаю? Кучерявый он, глаза бешеные.    
Ник, опираясь скованными руками на край телеги, сел, хмуро огляделся и снова выругался.    
- А вообще мэр - он ничего, - возница свернул кнут в кольцо. – Сейчас жестко и надо. А то поначалу тут черте чё творилось – и сталкеры эти, и бандюки, и собаки… А так справились. Набег вон отбили.  
- Какой набег?  
- Да в Калачинске какие-то то ли зэки, то ли казаки засели, у них там как было в старину на Дону или там в Запорожье – воля, и все народ решает. Жратва, бухло, бабы – все общее. Свобода, короче. Два оврага трупаками завалили. Ну, а когда свобода, все кончается быстро – и бухло, и бабы. При свободе оно всегда так, да... Вот они войско собрали и дней десять назад на нас навалились. Но мэр молоток, не зря погранцов придумал. В общем, народ поднял, оружие раздал… На Барабинской улице мы их встретили, ага. Я два рожка выстрелил. Может, и попал в кого, не знаю. А ну не балуй!  
Последние восклицание относилось к одному из тяглецов, который попытался отползти в сторону, волоча за собой длинные брезентовые ремни постромков.    
- Ты сказал, двое – сталкеры. А остальные? Их за что? – глазами указав на пятнистых, спросил Филатов.    
- А ни за что, - охотно откликнулся возница. – Не местные просто. Ну, бывают, конечно, и те, кто комендантский час там нарушил или жратву утаил. Ездить же как-то надо! Машины есть, две на ход поставили, но с горючкой беда. А лошадей совсем нет. Вот чужих да залетчиков и приспособили. За что… Эх, паря, было бы, за что – сразу бы петлю на шею. У нас теперь с этим разговор короткий. Мэр говорит: «временно действуют законы чрезвычайного положения, и должностные лица наделены особыми полномочиями». Во как, понял?  
- Да уж, демократия – это вам не лобио кушать… Ты, я вижу, мужик грамотный, с понятием, - подпустил немного лести Филатов. – Как думаешь – нам чего предъявят?  
- Вы ж сопротивление оказали, - возница почесал щетинистый тощий кадык. – Зуб Колюне выбили. Я за мостом с телегой стоял, видал издаля. Стало быть, в лучшем случае каторга. А в худшем – сам понимаешь…  
- Эй, Гусь! – окрикнул возницу с крыльца рыжебородый. – Выгружай клиентов и вали на Театральную, там кортеж собирают. Сам поедет, с факелами. Живо, мухой!  
Возница тут же стал чрезвычайно важным, напустил на лицо суровое выражение и заорал, привстав на передке телеги, на тяглецов:  
- А ну подъем, тараканье племя!    
Ник, постанывая от боли в боку, кое-как слез с телеги, Филатов последовал его примеру. Рыжебородый подошел к ним, ухмыляясь.  
- Ну что, граждане пассажиры, наш самолет прибыл в аэропорт назначения. Теперь вам предстоит пройти медицинское обследование. Доктор ждет.    
- Да пошел ты… - прошипел Ник.  
Железные двери с грохотом распахнулись. Филатов заметил сбоку небольшую табличку, на которой черной краской была натрафаречена надпись: «Мэрия г. Омска. Служба контрразведки».  
- Детский сад, - пробормотал он.  
- Вперед! – рявкнул рыжебородый, одновременно толкая Ника и Филатова в спины.    

Глава пятая

Допрос проходил в подвале. Вначале пленников со скованными за спинами руками поставили у стены, на которой Ник заметил свежие отметены от пуль. Глава контрразведки, тот самый Доктор, про которого говорил возница, оказался кучерявым, полным, небритым человеком с толстыми волосатыми руками и широким, торчащим вперед носом. Он сидел в кожаном кресле, покачивая толстой ногой в блестящем сапоге с разрезанным голенищем, и задавал вопросы. В углу, за столиком, расположился тоже сильно небритый писарь, полная противоположность Доктору – тощий, серый, весь словно покрытый плесенью. Поблескивая очечками, он вел протокол допроса. Рыжебородый устроился на стуле поодаль и подавал реплики, самой мирной из которых была:  
- Говори, падла, а то пальцы переломаю.    
При этом он явно был в этом тандеме «добрым следователем», потому что Доктор, не смотря на то, что голоса не повышал, внушал настоящий ужас.    
Ник сразу понял, что этот человек живет в какой-то выдуманной реальности. Его мировосприятие было перевернутым, искаженным, а случайно упавшая в руки власть превратила Доктора в монстра.    
Глядя на пленников выпуклыми, словно бы стеклянными глазами, он тихо интересовался:  
- Какую цель ставили перед вами Алимов и Рыбаков, отправляя в город?  
Когда и Филатов, и Ник ответили, что не знают никаких Алимова и Рыбакова, Доктор кивнул писарю:  
- Отметь: «задержанные отказываются отвечать на вопросы касательно своего задания».  
- Да не было никакого задания! – крикнул Ник. – Мы в Омск случайно попали, понимаете?!  
- Упорствуют, - подал голос писарь.    
- Ты чё, за дураков нас держишь? – взвился рыжебородый и схватил со стола резиновую полицейскую дубинку. – Как можно случайно войти в город?!  
- Через Судо… - начал Ник, но стоящий рядом Филатов пнул его по ноге и прошептал:  
- Про это не стоит…  
Затем Филатов обратился к Доктору. Говорил он максимально вежливо и мягко, напирая голосом на концовку каждой фразы и при этом немного покачиваясь, как кобра, готовая к броску:  
- Произошла ошибка. Мы не те, за кого вы нас принимаете. Нам необходимо встретиться с мэром. У нас есть сведения чрезвычайной важности. Мы можем передать их только мэру. Это принесет пользу всем. Мэр отблагодарит вас. Произошла ошибка…  
Ник почувствовал, как у него, не смотря на боль от ушибов и синяков, по всему телу катится волной странная истома, а глаза начинают слипаться. Похоже, нечто подобное испытывал и писарь – он выронил карандаш, начал клевать носом, норовя уткнуться головой в свою писанину. Рыжебородый же словно окаменел, широко распахнув глаза и медленно покачиваясь в такт движениям Филатова.  
- Нам необходимо встретиться с мэром… - продолжал как заклинание твердить тот. – Сведения чрезвычайной важности…  
Эта странная магия не подействовал только на Доктора. Он некоторое время наблюдал за Филатовым, потом его толстые губы растянула ехидная улыбка.    
- Перестаньте. Это смешно. На меня не действует ваше хваленое НЛП. И гипноз, кстати, тоже. Это как религия – работает, только если веришь. Я – не верю. Я – атеист. Встречи с мэром не будет.    
Филатов, перестав раскачиваться, посмотрел на него и тихо сказал:  
- А вам не приходило в голову, что существуют не только линейные методики? Вы же не знаете, чего я добиваюсь. Может быть, мне как раз и не нужно было встречаться с вашим мэром?  
Доктор поскучнел, потрогал двумя пальцами свой мясистый, с фиолетовыми прожилками, нос и заговорил, глядя только на одного Филатова:  
- Мне надоели эти игрища. Я даю вам один единственный и последний шанс. Это будет сделка, как в американском суде. Вы рассказываете о своем задании, называете своих командиров и кураторов, а я гарантирую вам жизнь. Конечно, придется поработать физически, каторга есть каторга, но у вас будет сносная кормежка и крыша над головой – до тех пор, пока режим чрезвычайной ситуации не закончится. Потом вы предстанете перед обычным судом, а вот что будет написано в обвинении, зависит только от меня. Там может быть и «террористическая деятельность», и «участие в массовых беспорядках», и «участие в организованной преступной группе», а может быть обыкновенное хулиганство или неповиновение сотрудникам правоохранительных органов. Выбирайте. Ваше будущее – и ваша жизнь – в ваших же руках.  
- Бред… - простонал Ник. – Шизофрения на марше… Мы же говорим правду!  
Доктор смачно, со вкусом, расхохотался.  
- Юноша, - сказал он, отсмеявшись, - правду здесь говорит только один человек, и этот человек - я!  
Филатов дернул ртом, и кожа на его лице натянулась.  
- Чувствуется, у вас большой опыт, - сказал он. – Мэру нужна бесплатная рабсила?  
- Молчать! – рявкнул рыжебородый.    
- Мы не можем участвовать в этой сделке, - покачал головой Филатов, проигнорировав окрик. – В основе ваших обвинений лежит неверный посыл. Мы – не враги вам. Мы – случайные люди, просто оказавшиеся не в том месте и не в то время. Вы можете нас убить, но получить те сведения, которые вам нужны, у вас не получится – мы попросту не можем вам их дать, потому что нас принимают за других людей…  
- Довольно! – оборвал его Доктор. – Я все понял. Наверное, у вас там действительно считают, что простым упорством можно чего-то добиться.  Дальше, господа, будет вот что: мой заместитель начнет избивать вас, а он умеет это делать, поверьте мне. Он будет бить вас резиновой палкой, которую держит в руке, а также ногами и руками до тех пор, пока вы не начнете говорить правду. Имейте в виду – вам обеспечены переломы конечностей, ребер и других костей, а так же травмы внутренних органов, некоторые из которых могут оказаться несовместимыми с жизнью. Если же вы не заговорите даже после этого, я буду вынужден использовать иные способы извлечения из вас информации. Замечу, что это мое ноу-хау, позволяющее разговорить кого угодно. Очень перспективная и действенная методика, но с одним досадным недостатком: после процедуры клиент сходит с ума. Увы и ах, господа.    
В подвале наступила зловещая тишина. Ник переступил с ноги на ногу, поморщился от боли в затекших руках и угрюмо произнес:  
- Вы тут все больные, по-моему. Мы не можем сказать того, чего не знаем, понимаете?  
- Это мы уже слышали! – хлопнул ладонью по столу пришедший в себя рыжебородый.    
Писарь усмехнулся. Доктор развел руками.  
- Жаль, жаль…  
- Прежде чем мы перейдем ко второй части нашего Марле-Омского балета, ответьте на один вопрос, - сказал вдруг Филатов, глядя на главу омской контрразведки.  
- Здесь вопросы задаем мы, падла! – заорал рыжебородый, но Доктор поднял руку и сделал ему знак замолчать.  
- Слушаю.  
- Почему вас называют Доктор, вы же не врач?  
- Вы наблюдательны. Я действительно не врач и не медик. Но я на самом деле доктор. Доктор специальных… скажем так, химических наук. А теперь, когда ваше любопытство удовлетворено – капитан, вперед!  
И рыжебородый, оскалив желтые зубы, рванулся к пленникам, занеся над головой дубинку…  

***  

Голос звучал размеренно, негромко, но Ник отчетливо слышал каждое слово. Темнота вокруг, что давила, мяла, не давала дышать и вообще – жить, с появлением голоса сделалась вдруг уютной, мягкой, теплой и даже ласковой. Боль, корежащая тело, не то чтобы угасла, но она отступила куда-то, сдала позиции, оставила окопы и редуты переднего края, уползла в запасные укрепрайоны и оттуда напоминала о себе редкими вспышками, которые, однако, уже вполне можно было терпеть.  
- …наверное, это генетическое, - вещал голос. – Не зря же у многих южных народов, а в особенности у негров, да, да, именно у негров, жителей Африки и тех стран, куда их вывозили оттуда, они в прекрасном состоянии, всегда белые и практически не подвержены тем заболеваниям, от которых страдают представители северных народов. Конечно, огромную роль играет и фактор питания, но все же если предки-родители подарили человеку плохие зубы, никакие фрукты-овощи, никакие отвары и фито-чаи не помогут – будет кариес, будет мучение, и будет кресло стоматолога…  
Голос прервался, наступила тишина – и боль тут же сделала вылазку, атаковав Ника, да так, что он, не открывая глаз, застонал, царапая пальцами бугристый ламинат пола.    
- Стоматологов я ненавижу с раннего детства, - продолжил голос и Ник успокоился, задышал ровно, даже сумел передвинуть ногу, удивившись, что чувствует ее, и тут же удивившись, что может удивляться. – И не потому, что это больно, не из-за иррационального страха перед врачами и медициной вообще, хотя очень многие люди несут в себе такой атавистический страх, корни которого находятся еще в средневековой опаске перед знахарями и травниками, конечно же, сплошными колдунами, продавшими души дьяволу. Нет, стоматологи вызывали во мне ненависть совсем по другой причине. Попав в их ласковые резиновые лапы, человек уподобляется преступнику, узнику, очутившемуся в застенках службы безопасности какой-нибудь латиноамериканской или юго-восточно-азиатской страны. Для тех, кто слабо представляет себе, чем занимаются и как проводят допросы следователи в таких конторах, можно привести сравнение иного рода – с дознавательными покоями святой инквизиции…  
«Это, наверное, радио, - подумал Ник. – Постановка какая-нибудь. Хотя… откуда сейчас радио? Нет, это скорее диск играет. Или файл на компьютере. Это возможно, электроснабжение наладить вполне реально. Только вот…»  
Додумать он не успел – голос продолжил:  
- В чем главный ужас положения человека, оказавшегося в лапах следователей «эскадрона смерти» или подручных Торквемады? В его абсолютной, полной, безграничной беспомощности. Он не может ничего – не спасти себя, не прекратить пытки и экзекуции, даже если будет говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Это связано в первую очередь с тем, что садисты-следователи признают правдой только то, что человек выдаст, выдавит из себя под пытками. Причем чем ужаснее и мучительнее будут эти пытки, тем больше будет веры полученной с их помощью информации. Вот эта беспомощность и роднит узников с пациентами. Попав в кресло стоматолога, увидев направленную тебе в глаза лампу, получив просьбу открыть рот и почувствовав там ледяной, могильный холод стального инструмента, человек обречен на муку беспомощностью. Это очень унизительно – подвергаться всем этим процедурам с уколами обезболивающего, с ковырянием и царапанием зубов иголками и скребками, с бормашинами, слюноотсосами, тампонами и прочими хитроумными приспособлениями, коих современная стоматология имеет не меньше, чем инквизиторы – пыточных инструментов. При всем при этом стоматолог вовсе не уподобляется мучителю. Нет, он во сто крат страшнее и ужаснее, ибо вонзая иглы в десна и сверля зубы, он, конечно же, творит благо и добро. Но добро, сотворенное через унижение, как раз и порождает ненависть. Человек не виновен в том, что у него плохие, больные зубы. Почему же он должен расплачиваться за это пытками в стоматологическом кресле? Наверное, в этом есть некий глубокий метафизический смысл. Когда кто-то страдает за грехи – это понятно и просто. Это нормально, в конце концов, даже если грехи чужие. Но вот страдания из-за плохих зубов – это аморально, противно здравому смыслу и Божьему промыслу. Это страдание является прямым выпадом, подкопом и диверсией против увековечившегося у всех народов базового принципа взаимоотношений добра и зла. И чтобы понять, кто тут виноват, кто прав и с кого требовать сатисфакции, имеет смысл обратить внимание на корень всех бед, а именно – на зуб как часть человеческого организма…  
«Интересно, - возникал в голове Ника вялая и сонная мысль, - к чему он ведет? Наверное, к тому, что нужно еще во младенчестве удалять у людей все зубы и заменять их фарфоровыми».  
Но он не угадал. Голос, наполняясь внутренней страстью и силой, принялся развивать свое видение роли «костных образований, расположенных в ротовой полости большинства позвоночных».  
- Зубы – это единственный орган, который существует отдельно от всего организма. В некотором роде зуб – самостоятельный объект, внедрившийся своими корнями в десну и челюсть. Он связан с центральной нервной системой нервными окончаниями, он подает сигналы, он болит. Он существует за счет человека. Зуб – это новая форма жизни, это паразит, паразитирует он в ротовой полости, и никто на свете не знает, какие цели, какие нужды им движут. Достоверно известно только одно: зуб зачем-то приносит человеку страдания. Великая актриса Мэй Уэст как-то сказал: «Любовь побеждает все, кроме зубной боли». А поскольку мы знаем, что Бог есть любовь, получается, что даже Создатель не в состоянии справиться с зубной болью, ведь он сделал человека по образу и подобию своему, а следовательно…  
- Все, хватит, - неожиданно перебил голос чей-то усталый баритон. – Заткни его. Эта пурга, похоже, может быть вечной. Он ничего не скажет. Подготовочка, понял? Как будто в мозг встроили генератор бреда. Но один плюс все же есть. Теперь мы знаем, что он когда-то работал в Конторе. Или работает до сих пор…  
- Почему в Конторе? - поинтересовался знакомый Нику голос – это говорил рыжебородый Венилов.  
- Их методики. Блокировка отделов мозга, отвечающих за память и…  Впрочем, тебе это знать ни к чему.    
- А второй? Я об него, падлу, ногу отбил…  
- Второй – обычное мясо, он ничего не знает.    
Ник как-то не сразу понял, что второй – это он, а когда понял, то хотел возразить, что, мол, он не мясо, дернулся, открыл рот, но тут боль навылет прошила позвоночник, ударила куда-то в основание черепа, загрохотала в ушах боевыми барабанами, огненной судорогой скрутила ребра, и он снова провалился во тьму…  
Где-то там, во мраке, ощущая себя крохотной букашкой, ничтожным существом, на которого катятся по крутому склону огромные бревна и камни, Ник раз за разом переживал те ощущения, которые испытал в момент Пробуждения. Эта мука была хуже адских терзаний, но во мраке у Ника не было ни сил, ни возможностей хоть что-то изменить и он все возвращался и возвращался в тот роковой день, когда его жизнь и жизни миллиардов людей по всей планете изменились раз – и навсегда.    

Ретроспекция. Казань. Август.  
…Даже теперь думать об этом было больно, а тогда, почти два месяца назад, его корежило и выгибало дугой. Боль жила в каждой клеточке тела, была внутри и снаружи, рвала внутренности, железным обручем стискивала голову, огнем жгла суставы. В холле гостиницы «Волга», где Ник очнулся, царило запустение, но он тогда не обратил на это внимание – просто катался по пыльному полу и выл, словно раненный зверь.    
Когда боль чуть-чуть ослабила когтистую хватку, накатила дурнота. Все плыло перед глазами, спазмы сводили желудок, а сердце, казалось, хотело взломать грудную клетку и вырваться наружу. Так продолжалось не меньше часа, и лишь потом Ник сумел кое-как подняться на ноги и оглядеться. То, что он увидел, напугало еще сильнее, чем приступ неизвестной болезни.  
Казалось, совсем недавно, вот перед самым приступом, он спустился из номера на ресепшн, чтобы договориться о сдачи номеров и заказать такси в аэропорт. Ник отчетливо помнил улыбчивое лицо девушки-администратора Гули, ее фирменный жакетик и крохотный золотой значок с изображением крылатого змея Зиланта, герба Казани, в петличке. Еще в память врезались часы над стойкой, рекламные буклетики, пальмы в кадках, оранжевые шторы, залитая солнцем улица за окном, вымытый до блеска мозаичный пол, в котором отражались плафоны освещения…  
Ник хорошо запомнил, что он сказал Гуле в самый последний момент:  
- …позвоните, пожалуйста, в номер, когда придет такси.  
- Конечно, не волнуйтесь, - улыбнулась девушка.  
И все.  
Тишина.  
Темнота, прорезаемая золотистыми сполохами.  
Мир исчез, чтобы мгновение спустя обрушить на Ника ревущий водопад боли и страданий. А когда терзающий поток схлынул, Ник увидел, что никакого солнца за окном нет. И оранжевых штор тоже нет. Все вокруг сделалось серым, пыльным, как будто орда сумасшедших дизайнеров-апокалипсистов промчалась по холлу, разбрызгивая вокруг грязь, разбрасывая пыль, корежа предметы, ломая мебель, разбивая плафоны.    
Пальмы превратились в сухие струпья, кадки расселись горками земли, стойка ресепшна проломилась, в потолке над нею зияла дыра, часы на стене покрывал толстый слой пыли. В углах под потолком колыхались полотнища паутины, обивка кресел вспучилась, потеряла фактуру и цвет.  
- Гу-уля-я… - еле выдавил из себя Ник, сделал шаг, другой, ухватился за торчащий угол стойки и, не удержав равновесия, повалился на грязный пол.    
Второй раз он встал куда увереннее – дурнота проходила, руки-ноги сделались почти послушными. Снова взявшись за покрытую растрескавшимся пластиком панель стойки, Ник навалился на нее грудью.  
- Гу-уля! Вы… вы здесь?    
Ответа не было. Ватная тишина, плотная, непривычная, пугающая, окружала Ника со всех сторон.    
Ни звука.    
Ни ползвука.    
Ни даже шороха.    
А ведь вокруг огромный город, третья столица России! В городах вообще не бывает тишины. Даже ночью обязательно есть какие-то звуки – шум мотора проехавшей где-то машины, тиканье часов, жужжание кондиционера у соседей за стеной, урчание холодильника, вой сирены «Скорой помощи», грохот мусоровоза в соседнем дворе. Эти привычные каждому городскому жителю звуки давно стали фоном, их никто не слышит, на них не обращают внимание.  
Но вот они исчезли – и Ник ощутил себя глухим.    
- Эй! – испугано вскрикнул он и тут же скривился от боли – странный приступ не прошел до конца, боль еще жила в нем и коварно напомнила о себе.  
С трудом перегнувшись через стойку, Ник посмотрел вниз и увидел коричневый человеческий череп, облепленный плесенью. Череп выглядывал из кучи гнили, придавленный здоровым куском бетона, сорвавшимся с потолка. Единственным ярким пятнышком здесь был крохотный золотистый значок с крылатым змеем Зилантом…  
Ник вскрикнул, отшатнулся, упал, но тут же вскочил, уже не обращая внимания на боль.  
- На-аташа! – закричал он. – Наташка!!  
И спотыкаясь, побежал к лестнице, ведущий на верхние этажи гостиницы.  
…Они приехали в Казань в конце июля 2016 года на первенство России среди юниоров. Сборная Иркутской области по стрельбе из лука, полтора десятка парней и девчонок. И три тренера, одним из которых как раз и был Ник, Никита Проскурин.    
Соревнования прошли, что называется, «на ура» - в командном зачете иркутяне уверенно взяли бронзу. С личным состязаниями все сложилось не так гладко, до медалей добрался только «блочник» Женька Старостин, а в классическом луке все надежды тренеры возлагали на Наталью Николаеву, миниатюрную брюнетку с косой челкой, острым языком и хорошими спортивными перспективами.    
Главная соперница Натальи – или Эн, как ее называли в команде – читинка Людмила Зайцева не пожелала уступать, и стрельбы затянулись. Два раза – неслыханный случай! – лучницы набрали одинаковое количество очков. Главный тренер иркутян Семен Сергеевич Бокарев в приказном порядке велел Нику остаться с Николаевой, а команда отправилась домой – не пропадать же заказанным и, что самое главное, оплаченным билетам.  
Эн все же уступила Зайцевой. Причем уступила совсем чуть-чуть, обидные два очка – 572 против 574. Заслуженное «серебро» расстроило девушку. В придачу к отличным спортивным данным природа наградила ее невозможным, трудным характером: Эн не признавала ни в жизни, ни в спорте полутонов и для нее существовало только одно место – первое. Первое – и точка!    
- Я брошу лук! – рыдала Эн в раздевалке после награждения.    
Ник бестолково топтался рядом. Он был на восемь лет старше своей воспитанницы, но не имел существенного опыта в плане утешения истеричек противоположного пола. Да и вообще с женщинами Никите не особо везло. Школьная первая любовь, пара мимолетных увлечений, один драматический роман с грустным финалом, ворчание матери: «Пора тебе жениться, сынок», несколько пьяных перепихонов после клуба - вот, пожалуй, и все.  
- Наташа, поедем в гостиницу. У нас самолет вечером, - наконец выдавил он из себя неуклюжую фразу.  
- Никуда не поеду! – топнула ногой Эн. – Умру прямо здесь!  
Он все же уволок ее из огромного Дворца спорта «Мирас», выстроенного к Универсиаде 2013 года, посадил в такси. В гостинице истерика продолжилась – Эн разбросала вещи, пригрозила, что напьется, как бомж, на что Ник сообщил, что семнадцатилетним девушкам спиртного в России не продают по закону.  
- Плевала я на их законы! – выкрикнула Эн.  
Ник вздохнул. К сожалению, на законы в Российской Федерации плевала не только юниорка Наталья Николаева.  
Наконец девушка успокоилась и Ник отправился на ресепшн. А потом…    
Потом все и случилось. Катаклизм, раз и навсегда изменивший жизнь всего человечества.    
…Сперва Ник бросился к лифту, вдавил пыльную кнопку – и как-то сразу понял, что электричества в здании нет. Пришлось бежать вверх по лестнице, перешагивая через три ступеньки сразу. Второпях Ник не обратил внимания на кучи тряпья, мусор и грязь, невесть откуда взявшиеся там, где час с небольшим назад все сияло чистотой.    
Час назад? А может быть, год? Или десять лет? Сто?  
Ник миновал второй этаж, сделал особенно широкий шаг – и почувствовал, как на нем лопнули брюки. Ситуация комичная, анекдотическая, но Нику в тот момент было не до смеха. Он задержался на секунду, чтобы осмотреть себя – и пришел в ужас. Одежда висела лохмотьями. Рубашка скукожилась, половины пуговиц не было на месте, ткань истлела, под мышками образовались дыры. Брюки представляли собой еще более плачевное зрелище – одна штанина почти оторвалась, мотня прохудилась, на коленях зияли прорехи.  
- Что за черт? – пробормотал Ник и тут же забыл про странное происшествие со своим гардеробом – не до того было.  
Час или год? Или десять? Сто?  
Или он сошел с ума?  
Гостиничный коридор встретил Ника полумраком, затхлыми запахами и покосившимися дверьми. Номер триста шестнадцать, где осталась Эн, находился в самом конце. Спотыкаясь о разлезшуюся ковровую дорожку, Ник побежал, выкрикивая:  
- Наташа! Наташка! Эн!!  
Дверь с тусклыми цифрами 316 висела на одной петле – вторая вывалилась из трухлявого косяка. Оттащив лопнувшее дверное полотнище в сторону, Ник ворвался в тесный предбанник – и замер, увидев девушку.  
Она застыла возле кровати, растрепанная, напуганная. В номере стоял тяжелый запах рвоты. Прикрыв руками полуобнаженную грудь – гардероб Эн подвергся таким же печальным метаморфозам, как и одежда Ника - девушка жалобно всхлипнула.    
- Живая! – выдохнул тренер.  
- Телефон не работает, - тихо ответила Эн, продолжая всхлипывать. – Мне переодеться надо. Ты это… выйди, а?  
- Переодеться… - пробормотал Ник и сполз спиной по пыльной стене на пол.    
Одежда, лежавшая в сумке Эн и чемодане Ника, сохранилась гораздо лучше той, что была на них надета. Но все остальное – мыльно-пузырные принадлежности, кое-какие продукты – пришли в негодность. Зубная паста окаменела в тюбиках, шампунь сгустился в странную желеобразную массу,  одеколон Ника испарились, сыр и печенье изгрызли то ли мыши, то ли тараканы. Пластиковые обложки тетрадей с тренерскими почеркушками Проскурина склеились, высохли и покоробились, а все записи, сделанные гелиевой ручкой, сильно вылиняли и еле читались.  
- У меня застежка лифчика сломалась, - пожаловалась Эн. – И пуговицы на кофточке растрескались.    
- Ты на ботинки мои посмотри, - Ник мрачно пихнул ногой на середину комнаты скрюченный, серый от пыли башмак. – Ссохся весь. Не то, что ногу – палец не всунуть.  
- Что с нами случилось? – в сотый, наверное, раз задала один и тот же вопрос Эн. – Ничего не включается, ни телефоны, ни часы. Тока нет. Водопровод не работает. Вода в бутылке протухла. Голова болит. Пыль кругом…  
- Не знаю, - тоже в сотый раз ответил Ник. – Ты готова? Пойдем вниз, выйдем на улицу, посмотрим.  
Эн подошла к окну, провела рукой по серому от грязи стеклу.  
- Ничего не видно.  
- Вот поэтому и надо выйти наружу. Ну, давай!  
- Давай, - кивнула Эн.    
- …Так что же случилось? Почему все… испортилось?  
Эти два вопроса стали риторическими, набили оскомину, их в разных вариациях в течение последующих дней и Ник, и сама Эн задавали себе столько раз, что давно уже сбились со счета.  
Но вопросы требовали ответов.  
Что случилось?  
Почему все вещи вокруг так сильно состарились, пришли в негодность, истлели, сгнили?  
Ответов не было. Были наблюдения и находки. Жуткие, невозможные находки.    
Первая состоялась сразу после того, как они выбрались из пустой гостиницы. Улица, некогда оживленная, полная машин и людей, встретила их тишиной – лишь легкий волжский ветерок шелестел листвой деревьев да где-то в отдалении перекликались тонкими голосами птицы.    
Прямо напротив входа в гостиницу поперек проезжей части застыл трамвай, врезавшийся в грузовик. Краска на вагоне облупилась, крыша проржавела. Ник обратил внимание на оборванные провода, лежащие сверху. Кабина трамвая смялась гармошкой, стекла вылетели, и с гостиничного крыльца хорошо просматривался салон.  
И люди. Вернее, то, что от них осталось. Кости, черепа, истлевшая одежда.    
Трамвай мертвецов.    
- А почему мы живые?.. – спросила Эн и прижалась к Нику.    
Девушку трясло, отчетливо было слышно, как у нее постукивают зубы.    
- Не знаю…  
- П-пойдем отсюда. С-скорее!  
И они пошли, озираясь и с каждым шагом пугаясь все больше и больше.    
Город умер. Асфальт на тротуарах и проезжей части там и сям был взломан деревьями и кустами. У поворота на Вокзальную площадь, прямо посреди перекрестка, шелестел на ветру выводок молодых березок. Вдоль ржавых рельсов росла трава. Не жалкий городской ежик, а высокий, сочный бурьян. Там, где раньше были газоны, глухой стеной встала густая крапива. Ее заросли тянулись вдоль всей улицы Саид-Галеева. Остовы изуродованных машин утопали в этих джунглях, некоторые застыли посредине дороги – водители почему-то не удосужились припарковать их согласно правилам.    
Ник и Эн сунулись было к одной, некогда вишневой, а теперь густо-ржавой «Вольво» - и тут же отпрянули, встретившись глазами с пустыми глазницами дочиста выбеленного черепа водителя.    
- Я сейчас закричу, - прошептала девушка.  
- Я тоже, - так же тихо ответил ей Ник. – Давай на раз-два-три…  
Что они собирались кричать, зачем, с какой целью? Может быть, просто для того, чтобы нарушить жуткую тишину вокруг? Или позвать на помощь? Подумать об этом Ник не успел – позади зашелестела трава, послышались шаги, и раздался незнакомый голос:  
- Э, братан!    
…Он представился Халом. Обычный парень лет восемнадцати, несколько развязанный и явно не отягощенный избыточным интеллектом. Среднего роста, коротко остриженный, с правильными чертами лица, чуть смугловатой кожей, быстрыми черными глазами.    
Пожав руку Ника и внимательно оглядев Эн, Хал сообщил, что «ни хрена не понимает, блин». Ник развел руками – мол, мы тоже не в курсе.    
- А где люди-то все? – потирая через обширную прореху в футболке грязную грудь, поинтересовался Хал. – И че за заросли везде, блин?  
- Могу задать аналогичный вопрос, - ответил Ник.  
Хал засопел, сунул руки в карманы широких спортивных штанов – раздался треск сгнившей материи. Парень выругался. Эн поморщилась.  
- Айда к Кремлю, позырим, че там, - не то предложил, не то приказал Хал, и заметив смятение своих новых знакомых, спросил: – Вы не казанские, что ли?  
- Иркутские, - Ник зачем-то махнул рукой в сторону железнодорожного вокзала.  
- А-а-а… - Хал коротко улыбнулся, и сразу стало понятно, что он понятия не имеет, где находится город Иркутск. – А здесь че делаете?  
- На соревнования приезжали, - недовольный расспросами, сухо ответил Ник. – Я тренер. Она…  
- Гимнастка! – выпалил Хал.  
Эн снова скривилась.    
- Почему гимнастка? – удивился Ник. – Лучница. Стреляет из классического лука.    
- Я думал, только гимнастки такие симпотные бывают, блин, - дерзко глядя Эн в глаза, заявил Хал.  
- Хватит болтать! Эксо-эксо, Кэнди     ! – девушка покраснела и первой зашагала вдоль крапивных зарослей.  
- Стой! Не туда! – Хал догнал ее, попытался взять за руку. – Кремль в другой стороне. Вон туда, за дом – и по Ташаяку, мимо ледового дворца.    
- Сама знаю!  
- Откуда?  
- От маленького и двугорбенького!    
Хал оскалил в усмешке белые зубы:  
- Вот ты коза!  
- Эй! – Ник догнал парня, схватил за локоть. – Слышь, давай полегче, понял?  
- Не понял, понял? – Хал резко развернулся, как-то очень умело вывернулся, мгновенно отступив на два шага. – Руки! Че ты, че!?  
Ник растерялся. Он был крупнее этого ловкого и подвижного паренька, но дрался редко – в детстве, само собой, пару раз в армии... Хал же, судя по всему, имел богатый опыт по этой части.  
Они стояли друг против друга, сжимая кулаки. Шелестела крапива. Посвистывали в небе ласточки. Хал упруго раскачивался на напружиненных ногах, готовый в любую секунду броситься на соперника. Ник обреченно поднял руки. Во рту у него пересохло, сердце барабаном стучало в ушах. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не ушедшая вперед Эн.    
- Мамочка! – вскрикнула девушка и вдруг пронзительно завизжала.    
Переглянувшись, парни сорвались с места и бросились на помощь своей спутнице.    
Эн они обнаружили за углом здания гостиницы. Вцепившись обеими руками в ржавый заборчик, она сжалась в комок, зажмурилась и визжала, не переводя дыхания, а в двух шагах от нее глыбился огромный, покрытый клочковатой шерстью зверь с раскидистыми рогами.  
- Ох, ё-ё! – Хал от неожиданности отскочил назад, отчаянно зашарил взглядом по зарослям в поисках хоть какого-нибудь оружия.    
Ник, еще не до конца пришедший в себя после неожиданной стычки с новым знакомым, среагировал на ситуацию рефлекторно – заорал что-то невнятное, поднял вверх руки и, тяжело топая, пошел на рогатое чудовище.  
Лось – а это был именно он – испуганно фыркнул, вломился в крапивные джунгли и исчез из виду, оставив за собой широкую просеку.    
- Уф! – Ник вытер вспотевший лоб, краем глаза заметив, что на ладони осталась грязная полоса, и повернулся к Эн. – Тихо! Не кричи! Всё уже, всё.  
К ним подскочил Хал, сжимая в руках кусок гнилой доски с прилипшими к ней белыми корешками.    
- Чё это?! Кто это?!  
- Сохатый, - не глядя на него, ответил Ник и встряхнул находящуюся в полуобморочном состоянии девушку: - Наташа! Ты меня слышишь?    
- С-слышу, - кивнула та, постукивая зубами. – П-просто ис-спугалась… Очень!  
- А че такое сохатый, блин? – влез сбоку дотошный Хал.  
- Лось, - коротко бросил Ник. Заметив, что Эн тоже ждет пояснений, добавил: - Все копытные боятся, когда ты делаешь вид, что больше, чем есть на самом деле. В деревне у бабушки пацаны так лошадей и коров пугали.    
- Ништяк! – Хал бросил доску. – А я очканул, блин. Думал – все, хавандец.    
- Лоси летом не агрессивные. Ладно, пошли, - Ник крепко взял Эн за руку. – Только идем все вместе, понятно?  
- Ага, - первым отозвался Хал.    
Ник встретился с ним глазами и понял, что в ближайшее время посягательств на его авторитет не предвидится.  

***  

Так начался их первый день в этом новом, невозможном, немыслимом мире. За первым последовал второй, третий…    
Они прибились к общине, обосновавшейся в здании казанского Цирка. Старшим там был немолодой уже мужчина по прозвищу Бабай, обстоятельный хозяйственник из управленцев среднего звена компании «Татнефть». В известном смысле им всем повезло – неподалеку находился ЦУМ, огромный двухэтажный торговый комплекс, не пострадавший от пожаров, уничтоживших едва ли не половину зданий в городе.    
Многочисленные магазины и магазинчики ЦУМа, а главное – складские помещения дали людям возможность разжиться множеством полезных и необходимых вещей. И если продукты, большая часть одежды, обуви и железные предметы пришли в негодность, то нержавеющая и стеклянная посуда, ножи, инструменты, пластик, синтетика, разнообразное туристическое снаряжение сохранились отлично.    
Конечно, ЦУМ привлек к себе внимание людей и из других общин. Горожане, обосновавшиеся в здании Колхозного рынка, регулярно отправляли поисковые партии, чтобы пополнить свои запасы или отыскать в темных складских терминалах необходимые вещи. Дело дошло до прямых столкновений, и только вмешательство Бабая и главы «рыночных» Демьянова решило конфликт мирным путем.    
Общины честно поделили сферы интересов, организовали что-то вроде меновой торговли: вы нам - крючки и лески, мы вам – саморезы и отвертки.    
Самую большую ценность – сохранившуюся одежду и обувь - поделили по-братски, исходя из количества людей в каждой общине. Резиновые сапоги и зимние ботинки крепкий хозяйственник Бабай объявил неприкосновенным запасом, а для повседневной носки выдавал общинникам «условно-годные» вещи – более-менее крепкие спортивные костюмы, куртки, штаны, кеды, кроссовки. Ник, Эн и Хал благодаря стараниям Бабая щеголяли в фирменных «адидасах», но судя по всему, жить их спортивным костюмам оставалось недолго.  
В плане продуктов большие надежды все возлагали на огромный супермаркет «Бахетле», располагавшийся на первом этаже ЦУМа. Там надеялись отыскать еду, много еды. Понятное дело, речь шла только о консервах. Все остальное – крупы, муку, макароны, печенье, колбасы, сыры, мясо, молоко и молочные продукты – уничтожили грызуны, насекомые и безжалостное время.    
Но надеждам не суждено было сбыться. Большинство металлических банок с мясом и рыбой вздулись, в стеклянной таре вместо компотов и солений колыхалась мутная жижа. Проверку временем прошли только изготовленные еще по советским ГОСТам в Белоруссии тушенка и сгущенка. Причем сгущенка превратилась в некое подобие сладкого плавленого сыра, а от тушенки у добровольцев, в числе которых оказался Хал, крутило животы. Но тем не менее это была еда, хотя запасы ее в «Бахетле» оказались ограниченными.    
Призрак голода встал над общиной во весь рост и Бабай несколько суток ломал голову над тем, где добыть продовольствия. Переговоры с «рыночными» и общинами, обосновавшимися в Речном порту и на железнодорожном вокзале, ни к чему не привели – у соседей была такая же плачевная ситуация. «Портовики», правда, подсказали Бабаю хорошую идею на счет рыбной ловли, и он наряду с поисковыми отрядами отправил бригаду из десяти человек на Волгу, но не ждал от этой затеи большого успеха.  
Дело в том, что с рекой, некогда раскинувшейся на несколько километров, произошла странная метаморфоза – Волга сузилась, отступила от города, ушла под далекий правый берег, а все ее бывшее русло заросло ивами, камышами, осокой, превратившись в сырую болотину, над которой роились мириады комаров и мошек. Как потом узнал Ник, это произошло из-за того, что за годы, прошедшие на Земле без людей, прорвало плотину Куйбышевской ГЭС и уровень Волги существенно понизился.    
Пережитое после Пробуждения крутилось в голове Ника, как заезженная пластинка. Изредка в однообразном месиве воспоминаний возникали новые образы – появление Филатова, например.    
Невысокий, весь какой-то помятый, с серым лицом, редкими волосами и маленькими бесцветными глазками, он постоянно носил с собой ржавые вилы. За плечами висел тощий вылинявший рюкзак.  
Филатов часто появлялся в Цирке, но где он жил и что делал, для всех общинников оставалось загадкой. Дружбы или хотя бы приятельства Филатов ни с кем не водил, промышляя в одиночку. Он обладал неприятным голосом и манерой во время разговора заглядывать в глаза собеседнику. Ник припомнил, как кто-то говорил, что этот серый человек шарит по пустым квартирам, собирая документы, золото и драгоценности.    
Тревожить жилища мертвых было негласным табу среди общинников, и хотя прямых доказательств того, что Филатов мародерничает, ни у кого не имелось, Ник, Хал и Эн поначалу относились к нему без приязни. Хал выразил это отношение в одной емкой фразе: «Скользкий он. Как мыло, блин».  
Волна воспоминаний схлынула также неожиданно, как и возникла. Ник очнулся, пробитый болью, как гвоздями. Он застонал, и реальность камнепадом обрушилась на него, ломая кости…  

Глава шестая

- Эй, мужик! Слышь? Ты живой? – кто-то осторожно потряс Ника за плечо.    
- А? Кто тут?  
- Я!    
Ник с трудом разлепил заплывшие глаза, пошевелился – все тело отозвалось болью. Было тяжело дышать, левый бок резало, словно ножом. Перед ним в душном полумраке качалось светлое пятно. Приглядевшись, Ник понял, что это человеческое лицо.  
- Чего надо?  
- Ничего, я просто… - пятно стало четче, понятнее. Уже можно было разглядеть нос, глаза, космы русых, давно нестриженных волос надо лбом. Перед Ником был парнишка, одетый в страшно замызганную куртку и грязные джинсы.    
- Никита, - послышался в отдалении скрипучий голос Филатова. – Это я его попросил. Как ты себя чувствуешь?  
- Спасибо, хреново, - Ник поднял руку, провел ладонь по чудовищно распухшему лицу. – Ребра, кажется, сломаны.    
- А ноги? – Филатов был настойчив.    
- Вроде целы. Сам-то как?  
- Я в порядке.    
- Везет.  
- Наверное.    
Ник медленно повернул голову, осматриваясь. Они находились в довольно большом помещении с тремя забранными частой решеткой окнами. За грязными стеклами медленно гас этот оказавшийся там поганым осенний день. У боковой стены Ник заметил серые железные шкафа, видимо, с электрикой. Несколько многоярусных стеллажей громоздились посреди комнаты, занимая почти все пространство. Судя по всему, это было какое-то технологическое помещение, щитовая и одновременно склад.    
- Они вас после того, как побили, уколами кололи, - сказал парнишка. – Есть такие, чтобы потом все-все можно было рассказать. Сыворотка правды. Я знаю.  
- Тиопентал натрия, - проскрипел из своего угла Филатов. – Или амитал. Ерунда полная. Да и откуда они его взяли? У того, что был в наше время, срок годности закончился давно, а новый сделать – кишка тонка. Хотя этот Доктор способен на многое…  
- Тебя как зовут? – повернув голову, спросил Ник у парнишки.  
- Гошка. Еще Капитаном зовут.  
- Везет нам на капитанов, - усмехнулся Ник, вспомнив рыжебородого.  
- Почему капитаном? – поинтересовался Филатов.  
- Потому что мне пятнадцать лет, - простодушно улыбнулся Гошка. – Такой герой был у какого-то писателя – Пятнадцатилетний капитан.  
- Дик Сенд, - подсказал Ник. – Победитель Негоро.  
- А кто такой Негоро? – удивился Гошка.  
- «О нет, я не Негоро, я Себастьян Перейра, компаньон Великого Альвеца, торговца черным товаром», - неожиданно процитировал Филатов.    
Ник засмеялся и тут же закашлялся, застонал от боли, схватившись за грудь.    
- Ржете, - с горечью сказал Гошка. – Ну и ржите. Один уйду.    
- Куда это ты собрался? – простонал Ник, переворачиваясь на бок, чтобы ребра не так дергало.  
- Куда надо! – отрезал Гошка.    
- Не сердись, - вступил в разговор Филатов. – Мы не над тобой смеялись, поверь. Просто есть старый, еще черно-белый фильм по книге Жюля Верна, и там Негоро очень колоритный. А эта фраза стала классикой.    
- А-а… - недоверчиво протянул Гошка. – Ну ладно тогда.    
- Так куда ты собрался? – повторил Ник свой вопрос.  
- Домой, - пожал плечами парнишка. – В Барнаул.  
- Куда?!  
- В Барнаул. Я тут эта… случайно.    
Филатов вдруг тихонько захехекал. Отсмеявшись, он произнес:  
- А Доктору, похоже, не позавидуешь.    
Ник попытался сесть. Получилось, но с трудом. Переждав, пока перед глазами закончат мельтешить черные точки, он задал еще один вопрос:  
- На чем ехал?  
Гошка шмыгнул, посмотрел в сторону и пробурчал:  
- Я скажу, а вы опять ржать начнете…  
- Не начнем.  
- Я через сияние прошел.    
- Через Судорогу?  
- Не-а, там никаких судорог не было. Желтая стена, из огня как будто. Интересно же! В нее человек высокий зашел – и исчез. А за мной собаки гнались. Ну, и я тоже… И оказался тут. То есть сначала я думал, что это тоже наш Барнаул, а потом понял, что другой город. Ну, меня и повязали.    
- Давно?  
- Позавчера.  
Филатов медленно поднялся – Ника показалось, что он слышит, как скрипят под плащом суставы – подошел ближе, присел перед Гошкой на корточки.  
- Скажи-ка, друг ситный, а что ты на допросе сказал? Или тебя не допрашивали?  
- Допрашивали, - снова шмыгнул Гошка. – И даже дубинкой ударили, вот сюда, - он задрал куртку и показал продолговатый кровоподтек на спине.     
- И? – Ник заинтересовано подался вперед.  
- Чё – «и»? Я все сказал.  
- Что – «все»?  
- Что агент, что послали меня эти… Алимов и второй… Рыбак который. Забыл уже.  
- Рыбаков, - подсказал Филатов.  
- Ага. А вы его знаете?  
- Нет. Просто нас про них тоже спрашивали. Дальше что было?  
- Ну, - Гошка закатил глаза, вспоминая. – Сказал, что должен тут устроить этот… теракт. И отравить мэра. И поджечь контрразведку.    
- То есть ты на себя наговорил? – уточнил Филатов.  
- Ага, - Гошка помрачнел. – Они какого-то дядьку при мне били. Долго. Этот… капитан рыжий, прыгал на нем сапогами. Потом тот дядька кровью обоссался. И умер. Я так не хочу.  
- А что теперь с тобой будет?  
- Сказали – завтра повесят, - Гошка беспечно махнул рукой.    
Филатов внимательно посмотрел ему в лицо:  
- Я так понимаю, это тебя не волнует? Не волнует потому, что у тебя есть план побега?  
- Не-а, - Гошка белозубо улыбнулся. – Никакого плана нет. Просто уйду - и все.  
Ник уже открыл рот, чтобы задать вертящийся на языке вопрос, но Филатов его опередил:  
- Знаешь как?  
- А чего тут знать-то, - пожал плечами Гошка. – Там, у третьего окна, решетка отходит. Я проверил. Я ее отогну и слезу вниз, когда ночь придет. Второй этаж, внизу будка какая-то. Два пальца об асфальт.    
- А потом?    
- А потом обратно туда, где огненные стены – и домой.    
Филатов и Ник переглянулись.     
- Пожалуй, это шанс, - сказал Ник.    
- Надо ребра твои замотать потуже, - озабочено сказал Филатов. – Тряпки бы какие-нибудь.  
- Да есть тут, полно! – обрадовался Гошка и резво метнулся к стене. – Во, тут трубы в такую белую материю завернуты.    
- Стеклоткань, теплоизоляция, - кивнул Филатов и повернулся к Нику. – Снимай куртку. Будем бинтоваться…  
- Колоться же станет, - тоскливо сказал Ник.  
- Значит, еще и физиотерапия в комплекте. Акупунктура, - традиционно без всякого намека на улыбку ответил Филатов и принялся разматывать стеклоткань.    

***  

Гошка оказался очень беспокойным спутником. Ему все время нужно было куда-то отбежать, заглянуть в какую-нибудь дыру, в какую-нибудь щель, в какой-нибудь провал в стене, в темное немое окно, в проулок между домами, прошерудить заросли бурьяна и даже остовы машин, причем то обстоятельство, что в них с большой долей вероятности могли находиться останки скончавшихся тридцать лет назад, во время Катаклизма, владельцев и пассажиров, его не отпугивало.    
Над Омском стояла ясноглазая ночь, редкая осенней порой гостья. Высокое звездное небо было подернуто пленочкой прозрачных облаков, почти полная Луна, желтая, как лимон, сияла сквозь эту пленочку, а вокруг нее разбегались фиолетово-синие концентрические круги. Подморозило, и на траве, на бордюрных камнях, на асфальте засверкали иглы инея. Это сверкание преобразило мертвый город, сделало его фантастическим, нереальным, сказочным, превратило в декорации к какому-то таинственному фильму.     
- Никита, как ты себя чувствуешь? – спросил Филатов.  
- Терпимо, - процедил Ник, морщась от тупой, ноющей боли в ребрах.    
Болели не только они – рыжебородый постарался от души, а до него свой вклад в разрушение организма Ника внес долговязый шутник Колян, но сейчас все прочие травмы казались ерундой. С ними можно было жить, ходить и даже бегать, а вот ребра напоминали о себе на каждом шагу, и приходилось двигаться медленно, осторожно, словно Ник нес на вытянутых руках огромную хрустальную вазу.    
Из контразведки они ускользнули на удивление легко и просто. Где-то около полуночи в двери загремел ключ – пришли трое вооруженных охранников. Один остался в коридоре, двое вошли в помещение. Они принесли воды и проверили арестантов. Ник, Филатов и Гошка притворились спящими. После того, как дверь захлопнулась, и грохот ключа возвестил, что можно «просыпаться», Филатов обследовал окно. Железные штыри решетки, когда-то вмурованные в стену, теперь свободно болтались в дырах – за тридцать лет раствор выкрошился и решетка, если на нее нажать, отодвигалась почти на полметра.    
Вставив между решеткой и подоконником распорку из половинки рассохшегося стула и приоткрыв фрамугу, пленники по очереди покинули импровизированную камеру. Гошка спустился первым и страховал Ника, которого Филатову пришлось майнать, словно мешок с картошкой. Будка под окном оказалась стальным железнодорожным контейнером, прочным и основательным. Зачем он здесь стоял и что в нем хранилось, так и осталось для Ника загадкой. Он только постанывал сквозь зубы и шепотом матерился – ребра ломило и жгло, будто каленым железом.    
Здание, в котором расположилась контрразведка, до Катаклизма было офисным центром и торговым комплексом сразу. Довольно бестолковое по планировке, сейчас оно большей частью пустовало – ведомство Доктора довольствовалось десятком помещений возле главного входа. Там же стояли посты охраны, а вокруг здания прохаживался патруль – троица хорошо вооруженных амбалов с мощными светодиодными фонарями. Где и как они их заряжали, было загадкой, но Филатов утверждал, что слышал днем звук работавшего дизель-генератора.    
Так или иначе, но уйти от патруля оказалось до смешного простой задачей – пленники просто дождались в тени контейнера, когда троица прошествует мимо, и подхватив Ника под руки, быстро пересекли очищенную от зарослей полосу вокруг здания. Они нырнули в вязкий мрак у подножья могучих разлапистых тополей и Гошка, шмыгнув, восторженно прошептал:  
- Свобода!    
Ник глухо выругался. Ему было плохо. От боли тошнило, пустой желудок – а они толком не ели уже пару дней – отзывался спазмами. Дрожали и подгибались ноги. Но хуже всего была тупая, всепоглощающая ненависть, что затопила Ника целиком, как холодная морская вода - тонущий корабль.    
Они с Филатовым оказались втянутыми в какой-то жуткий, кровавый спектакль, причем роли для них были написаны заранее, и не было никакой возможности что-то изменить, нельзя было не выйти на сцену, нельзя сыграть отсебятину, и даже невозможно просто провалиться, тупо отмалчиваясь под свист и улюлюканье зрительного зала. Режиссер этой невероятной постановки, несомненно, был гением, но гением сумасшедшим, что, впрочем, почти всегда является синонимичными явлениями.    
- За что? – беззвучно шептал Ник в темноту, чувствуя – еще немного, и он позорно пустит слезу, расплачется, как ребенок, которого походя, не заметив, не обратив внимания, обидели взрослые дяди.    
Ребра драло, будто раскаленными железными когтями. Ночь медленно переползала в утро. Луна укатилась к горизонту и изредка появлялась в просветах между домами, высвечивая на земле серебряные полосы, вспыхивающие миллионами инистых иголочек.    
Они шли уже около часа, по широкой дуге уходя от Доктора и его людей на восток. Ночной Омск был очень тихим и пустынным городом. Гошка рассказал новым знакомым, что все уцелевшие после Катаклизма горожане обитали теперь в кварталах, раскинувшихся вдоль Иртыша, между набережной и проспектом Маркса. Там были патрули и действовал комендантский час.    
- Нам главное - на заставу не напороться, - убеждал своих спутников Гошка. – А как за границу огня уйдем, так там вообще никого не будет…  
Филатов, более-менее помнивший расположение улиц в центральной части города, вел их к Октябрьскому мосту, переброшенному через Омь неподалеку от Старого еврейского кладбища. Оттуда путникам через частокол номерных Ремесленных улиц, застроенных частными домами, предстояло вернуться к Судороге и покинуть оказавшийся таким негостеприимным Омск.    
- В Барнауле у нас все не так! – рассказывал Гошка. – Там мирно, хорошо. Все люди вместе живут, коммунами. Еда общая, дежурства, все работают. Детский садик есть, больницу три дня назад открыли. Вам у нас понравится, правда!  
- А с чего ты взял, что мы в Барнаул попадем? – спросил Ник, чтобы хоть как-то отвлечься от режущей боли. – Судороги, они ведут куда угодно…  
- А как тогда? – Гошка открыл рот, да так и замер, растерявшись. – У меня же мама там…    
- А ты раньше каким местом думал? – жестко спросил его Филатов. – Когда в точку перехода полез? Если где-то не висит табличка «Опасно!», это еще не значит, что в этом месте можно делать все, что хочешь.    
Гошка шмыгнул носом, опустил глаза, но тут же вскинул их и с надеждой посмотрел на Филатова:  
- Нам повезет. Я знаю! Надо просто хотеть, и все получится. Правда, правда!  
Филатов, нахмурившийся было, только махнул рукой.    
По Омской улице они вышли на Богдана Хмельницкого – об этом путников известила свежая надпись, натрафареченная на круглом кирпичном здании. По правую сторону стеной стоял лес. Тридцать лет назад там были частные дома с участками, теперь все заросло и только Т-образные опоры линии электропередач торчали над деревьями, напоминая издали худых многоруких великанов.  
- До моста совсем близко, - сказал Филатов. – Раз тут надпись, значит, это еще зона их ответственности. Стало быть, на мосту может быть блок-пост или застава.    
- Или засада, - проворчал Ник. – Оружие бы какое-нибудь раздобыть…  
Их стволы, а также рюкзаки, спальные мешки, всевозможная необходимая походная мелочь, продукты и фляги с водой – все это осталось у Доктора, и, по всей видимости, навсегда.     
- На счет оружия не знаю, но воду во что-то набрать надо, - Филатов жестом остановил Ника и Гошку в густой тени многоэтажного дома. – Предлагаю пошарить в частном секторе. Отойдем вглубь, сделаем пару факелов – у меня огниво осталось – и поищем банки, бутылки пластиковые. Ну и железки какие-нибудь. Там, в зарослях, огня не видно будет.    
- Страшно! – глядя на утонувшие во мраке деревья, пробормотал Гошка.  
Ник, не смотря на боль, нашел в себе силы улыбнуться:  
- Балбес! Людей бояться надо, а не темноты.    
- Оно хорошо, что страшно, - кивнул Филатов. – Значит, другие тоже боятся и не полезут. Ну, пошли!  
Они пересекли залитую лунным светом улицу, на которой каторжные команды уже успели срубить деревца, и исчезли в темноте. Тут, в лесу, Нику пришлось не сладко. Продираться через густой кустарник со сломанными ребрами не понравилось бы даже мазохистам.    
- Ты вот что, - сказал ему минут через пять все замечающий Филатов. – Посиди здесь. Мы через полчаса вернемся. Только не шуми на всякий случай. Я тебя найду.  
- Лады, - облегченно выдохнул Ник и съехал спиной по стволу дерева, усевшись прямо на холодную землю.    
Филатов и Гошка ушли. Некоторое время было слышно, как у них под ногами потрескивают ветки, потом наступила тишина. Ник запрокинул голову и увидел прямо над собой рваный кусок темно-синего неба, исчерченный черными ветками и несколько очень ярких, острых звездочек.    
Постепенно глаза привыкли к темноте, и он различил между стволами деревьев черную глыбу одноэтажного дома. Судя по простоте и обычности постройки, здесь, в этом районе города, жили не самые богатые омичи. Было тихо. Понемногу улеглась боль. Ник прикрыл глаза, сунул руки в карманы – чтобы не мерзли. Неожиданно возникло ощущение, что чуть в стороне, шагах в десяти, кто-то стоит. Стоит и смотрит. И улыбается. Кто-то совсем не опасный, не враг. Но и не друг.    
Наблюдатель.  
Ник сразу вспомнил поход за противочумной вакциной в Казани. Ощущения были те же. Один в один. Он даже словно бы снова услышал звуки падающих капель воды…  

Ретроспекция. Казань. Август. 
Темнота, плотная, вязкая, непроницаемая для звуков. Черный туман. Мрак. Мгла. И при этом – косые лучи света, падающие откуда-то из-за деревьев. Они рассекают пространство впереди на неровные сегменты, режут на куски, расчерчивая тьму узкими, ослепительными линиями.    
Свет не смешивается с чернотой, не освещает, не высветляет ее, но при этом слепит глаза не хуже электросварки.    
Где-то капает вода.  
Ник делает несколько шагов, останавливается. Позади слышно шарканье ног. Или это эхо его собственных шагов? Чтобы понять, нужно остановиться, прислушаться. Но останавливаться нельзя. Земля сразу начинает шевелиться, засасывать, втягивать в себя. Внизу – как будто смола, твердая, если топнуть, но мягкая и податливая, если просто стоять.    
Где-то капает вода.  
- Эй! – кричит Ник. – Кто здесь?  
Тишина. Наверху – ничего. Ни звезд, ни облаков, ни Луны. Просто тьма. Надо идти. Надо поскорее преодолеть этот кажущийся бесконечным отрезок пути. Ближайшая полоса света приближается. Шаг, другой – и Ник зажмуривает глаза от нестерпимого сияния, но любопытство – или страх неизвестности? – пересиливают и он приподнимает веки.  
Солнце. Оно висит в безоблачном небе. Щебечут птицы. Качает ветвями старая липа. Под ногами – трава. Обычная, сорная трава – одуванчики, подорожник, мятлик. Справа – бензозаправка за ядовито-зеленым цементным забором. На заборе граффити – изображение улыбающейся рожицы и наползающие друг на друга угловатые буквы «smile», выполненные в обычной манере уличных художников. Слева – дорога, новенький рекламный щит с предложением покупать газонокосилки какой-то немецкой фирмы и деревья.    
Ник смотрит вперед. Там колышется уже знакомая золотистая пелена. Третья линия. Сквозь нее просматриваются сверкающий синими стеклами павильон автостанции и больничные корпуса. До них вроде бы рукой подать, но это только кажется – судя по карте, которую вручил им Филатов, до РКБ еще топать и топать.     
Шаги позади звучат все отчетливее. Кто-то идет за ним. Идет и молчит. Кто это? Юсупов, Хал, Эн, Цапко? Но они остались там, возле тягача, у золотистой стены, отгораживающий этот невозможный мир от мира нормального, если можно называть нормальной первую линию Судороги, линию, за котором всего лишь звучат звуки умершего города и танцуют провода.  
Где-то капает вода.  
Солнечный свет меркнет. Снова мрак. Переход такой резкий, что Ник невольно разводит руки в стороны, чтобы не потерять равновесия и не упасть.    
Шаги все ближе. Нику становится страшно. Где он? Что происходит? Он резко оборачивается и видит, как полосу света пересекает чья-то размытая тень. Это тот, кто идет за ним.    
- Стой! Ты кто? – крик вязнет в темноте, слова звучат глухо, незнакомо, точно их произнес кто-то другой.    
Ноги вязнут, приходится вытягивать их и идти дальше. Нет, не идти – бежать! Быстро бежать прочь от этих шагов, от тьмы, от света, от невозможной жути. Бежать, как бегут от хищников звери, как бегут дезертиры на поле боя, спасая свои жизни.  
Где-то капает вода.  
Ник снимает с плеча автомат. Он знает – бежать нельзя. Неизвестно, что ждет его впереди. Один поспешный шаг, неверное движение – и все, конец. Какая-нибудь яма без дна, вроде той, в которую провалился Бабай, каменные иглы, плазменные шары, живые деревья, мягкие стены, падающие бетонные плиты…  
Ник вспоминает, как погиб Бабай. Он шел первым, ощупывая дорогу филатовскими вилами.  Шел и говорил что-то об усталости, о том, как ему все надоело. Еще успел сказать про дом, который хочет построить на берегу Волги, на холме. А потом резко залаял Камил и Бабай исчез – только бурьян зашумел. Они бросились вперед и застыли на краю круглой дыры метра три в диаметре. На дне ее колыхался фиолетовый кисель. Из киселя торчал черенок вил. Хал ухватился за него, дернул, но что-то вырвало вилы из его рук и утянуло вниз.    
Они кричали, совали в яму ветки, потом Юсупов сбегал и подогнал тягач. Буксировочный трос ушел в кисель весь, целиком и повис, не достав до дня. Тогда Ник кинул туда камень. Звука удара никто не услышал. После этого он велел всем оставаться у машины и двинулся на разведку.    
Затвор автомата лязгает с таким звуком, как будто это челюсти фантастического робота-трансформера из старого фильма. Ник поворачивается, поднимает оружие.  
- Стой! Назовись! Буду стрелять!  
Шаги умолкают.    
Где-то капает вода.    
Ник начинает пятиться – ноги опять засасывает. Задрав ствол в воздух, он нажимает на спусковой крючок. Звук выстрела бьет по ушам, голова отзывается нестерпимой болью. Гильза с отчетливым чавканьем поглощается ожившей землей.    
- Следующий выстрел – на поражение! – чеканит Ник, морщась – в висках бьют кузнечные молоты.    
Тишина.    
Где-то капает вода.    
Ник поворачивается и прибавляет шаг. Вторую полосу света он проходит с закрытыми глазами – и немедленно слышит позади пошаркивание.    
Идет. Этот неизвестный все так же идет за ним. Он не испугался выстрела и грозных окриков, он не свернул, не отстал. Он преследует Ника. Гонится за ним. Надо стрелять. За прожитое в этом новом мире время Ник хорошо понял, буквально печенкой уяснил простое правило, закон неизбежности: стреляющий первым остается живым.    
Но Эн, остальные? Вдруг это все же они, вдруг проклятая Судорога играет с ним, как с котенком, подставляя друзей? Сейчас он выстрелит – и все…  
- Сволочь! – Ник чувствует, что сейчас заплачет, заревет, как в детстве – от обиды, от безысходности, от неумения принять правильное решение.  
Сжав автомат двум руками, он бежит туда, где капает вода – наобум наугад, уже не думаю об опасностях, о возможных ловушках.    
Свет, тьма, свет…  
Резко остановившись, Ник оглядывается. Это совсем другое место. Нет, золотистое сияние, павильон автостанции и корпуса РКБ никуда не делись, вон они, впереди. Но вокруг теперь пустырь, заросший чертополохом и лопухами. В стороне, в нескольких метрах – бетонная плита и ржавый канализационный люк посредине. Ник подходит, ногой пробует плиту – твердая. Встав на нее, он опускается на одно колено, как учили в армии, вскидывает автомат и ждет.    
Где-то капает вода.    
- Никитос! – звучит буквально над ухом.    
Голос странный, полузнакомый. Голос из прошлого. Ник вертит головой.  
- Здорово, братуха!  
Человек стоит в двух шагах от него. Ник опускает автомат, потому что это – Борька Сотников.    
Борян. Баркас. Друг детства, верный корешок, с которым съеден не один пуд соли. В голове Ника проносятся воспоминания.  
Первый класс, первый день. Старая двухэтажная школа номер четыре, класс на втором этаже, учительница Нелли Егоровна. Знакомство с Борькой происходит на перемене. «Ты откуда? С Четвертой Советской, а ты? С Трилиссера. А у меня отец летчик. А у меня  шофер. Он меня на машине катает. А меня на самолете. Врешь! Сам ты врешь!» Короткая драка, после которой следует примирение.    
После уроков Ник и Борька идут изучать школьную территорию и находят в траве у забора мертвого голубя. Сразу решают – птицу надо похоронить. Отправляются к сторожу за лопатой. Сторож отрицательно качает головой – «не положено». Лопату надо украсть. Это настоящее приключение, опасное и захватывающее дух. Голубя хоронят уже в сумерках. Лопату прячут в кустах. Грязные, голодные, но довольные, идут к школьным воротам. А там мечутся потерявшие голову матери, так и не дождавшиеся после уроков своих первоклассников.    
Нагоняй они тогда получили по полной – с криками, с подзатыльниками. С этого и начинается их дружба. Сколько потом всего было! Рогатки, самострелы, костры на стройках, драки с пацанами из тридцать первого дома, мороженное, поездка на грузовике Борькиного отца, закончившаяся столкновением с мусорным баком…  
- Привет, Борян! – улыбается Ник.    
Борька подходит ближе. Он все такой же – белобрысый, загорелый, с крупными руками. Костяшки пальцев на правой ободраны. Ник помнит – почему. Салтыков из девятого «А» отнимал у младшеклассников деньги – зажимал в туалете и заставлял отдавать все, что есть. Борьке сказал об этом зареванный пацан со двора. Когда они вошли в туалет, Салтыков курил, поставив ногу в яркой кроссовке на подоконник. Борька врезал ему только один раз, попал по зубам – Салтыков как раз со смехом начал рассказывать, какой он ловкий и умелый добытчик.    
Потом был педсовет, праведный гнев директрисы, округленные глаза завуча: «Вы что, мальчик идет на медаль, его папа уважаемый человек, депутат городского собрания. Сотников, Проскурин, вам не стыдно? Избить вдвоем своего товарища! Обвинить его в ужасном преступлении – грабеже! – безо всяких доказательств…» И так далее и тому подобное…  
Ник тогда жалел только об одном – что сам не успел навалять Салтыкову.    
- Ну, ты как? – спрашивает Борька и улыбается.  
- Да так… - пожимает плечами Ник. – Вроде ничего. А ты?  
- Тоже в поряде, - смеется Борька.    
Он и впрямь такой же, каким был весной две тысячи седьмого. Через три дня после истории с Салтыковым Борька поехал с отцом на охоту. Большая компания, взрослые мужики, опытные и умелые таежники. И – нелепый, глупый, идиотский случай. Раз в году и палка стреляет. Борька вечером забыл вытащить патроны из ружья, случайно нажал на спуск… Хоронили его в закрытом гробу - заряд картечи попал в лицо.    
Они смотрят друг на друга и улыбаются. Говорить не нужно. Да и не о чем. Ник понимает, что Борька знает о нем всё. Там, где он сейчас, все всё про всех знают. Как Филатов. А о Борьке никакой новой информации не появилось, это понятно. Впрочем, нет, один вопрос у Ника все же есть.  
- Это ты шел за мной? – спрашивает он, усевшись на нагретый бетон.    
- Нет, - мотает головой Борька. – Зачем? Я всегда тут.    
- А кто тогда?  
- Твоя тень.  
- Тень?! Разве тень может ходить отдельно?  
- Здесь – может.    
И тогда Ник задает второй вопрос:  
- Борян, а где мы сейчас?  
Друг детства улыбается, показывая чуть кривоватые передние зубы. Улыбка застенчивая, словно бы извиняющаяся.    
- А ты разве еще не понял?  
Треск под ногами, сухой и какой-то скрипучий. Ник теряет равновесие, роняет автомат и летит спиной вниз в темноту. Удар, вспышка боли между лопатками и в пояснице. Рядом падают куски бетона, гулко хлопает о землю, поднимая едкую пыль, крышка люка. Последним приземляется автомат и бьет Ника прикладом по голове. Перед глазами вспыхивает фейерверк, руки и ноги становятся ватными. Ника рвет. Спазмы терзают желудок, выворачивают его наизнанку. Наконец неожиданный приступ проходит. Отдышавшись, Ник встает на четвереньки и поднимает голову. Он – на дне какого-то квадратного помещения, находящегося ниже уровня земли. Сверху через рваную дыру сочится обычный дневной свет. Пыльно, грязно, кругом ржавые трубы, вентили, обросшие плесенью. Из трещины в трубе капает вода.  
Капает вода.  
Капает вода…  
Ник теряет сознание.    
Это очень странно – смотреть на себя со стороны, одновременно понимая, что ты не можешь этого сделать, потому что лежишь на спине в технологическом помещении старой теплострассы. И, тем не менее, Ник видит свое тело, лицо, поросший короткой щетиной подбородок – после победы над Асланом он сбрил бороду, но вот опять оброс - мешковатый комбез с камуфляжными разводами, грязный автомат, подошвы армейских ботинок, тоже очень грязные – где же он умудрился найти столько грязи, наверху же вроде было сухо! Или это только иллюзия, что сухо, а на самом деле он шел по болоту, потому и ноги вязли, потому и грязь…  
Надо встать. Надо выбраться отсюда и идти дальше. В общине, в городе умирают люди. Виной тому чума, жуткая гостья из прошлого. Нужна вакцина и лекарства. Только он….    
Только ты…    
Только я могу добыть ее.    
Голова трещит. Черт, как же трещит голова!  
Бах! – ослепительный шар вспыхивает перед глазами Ника, видение исчезает. Он снова чувствует свое тело, скрученное болью - руки, ноги, позвоночник. Боль засела там, ржавым дрыном пронзив его от лопаток до крестца.    
Со стоном Ник шевелит руками, пытается сесть. Это удается, не с первой попытки, но он все же садится, нашаривает автомат. Теперь нужно встать. Цепляясь за мокрую, ржавую задвижку, он кое-как поднимается на ноги. Боль терзает спину, но это ничего, это даже хорошо. Раз он чувствует ее, значит, позвоночник цел, не сломан.    
Проломленная бетонная плита над головой, через дыру льется солнечный свет. Кричать бессмысленно – никто не услышит. Выбираться придется самому. Всегда, всю жизнь вот так: рассчитывать нужно только на себя. Это правильно. Это честно. Ник выбрасывает автомат в дыру, хватается за острые края и упирается ногой в задвижку. На мгновение ему кажется, что сейчас он сорвется и опять полетит вниз, но страх вновь удариться спиной оказывает стимулирующее воздействие на мышцы – рывком выдернув себя наверх, Ник громко кричит от боли, распластавшись на теплом бетоне. Ноги свисают в дыру, но это ерунда, главное, что сам он уже наверху.  
Все, дело сделано. Что дальше? Филатов говорил про разрядный контур. Вилы, исчезнувшие вместе с Бабаем. Без них не пройти к центру Судороги. Или все-таки пройти?    
Ник вспоминает картину из школьного учебника по литературе. Витязь на распутье. Витязь… Какой он к черту витязь! Так, заплутавший путник, не герой, не злодей, просто щепка в мутном потоке бытия. У щепки не бывает своей воли. Она плывет туда, куда ее несут вреющие воды. Вреющие воды – это из какой-то книжки. Вреющие означает – бурные, мутные.  
Вся жизнь после Катаклизма – вреющие воды…  
Припекает солнце. Становится жарко. Конец августа – или уже сентябрь? – а жара как в июле. Сейчас бы искупаться. Окунуться с головой в прохладную морскую воду, забыть обо всем. И чтобы боль в спине отступила. И чтобы не думать ни о чем, как в детстве. Просто лежать на горячем песке с закрытыми глазами, чувствовать, как капельки воды высыхают на коже, слышать, как гомонят и визжат малыши в полосе прибоя, как лениво переговариваются где-то под соседним зонтиком взрослые. И чтобы отец принес мороженое и бутылку кваса. Июль – это середина каникул, макушка лета, до школы еще далеко…  
Резко вскинув голову, Ник испугано озирается. Кажется, он задремал, распластавшись на теплом бетоне. Похоже, тело таким образом выпросило у мозга передышку. Но это ничего не меняет. За июлем всегда приходит август, за ним сентябрь – и неизбежная школа. Неизбежность – вот главное слово. Ник растягивает потрескавшиеся губы в злой усмешке. Кого он пытался обмануть? Себя? Это невозможно. Нужно принимать решение. Вековечные русские вопросы: «Кто виноват?», «Что делать?». На первый он обязательно найдет ответ, не сейчас, когда-нибудь потом. А второй требует ответа прямо сейчас.  
Что делать? Идти вперед, к четвертой линии? Но Филатов сказал, что без разряжающего контура дальше третьей не пройти. Получается, что Ник должен возвращаться обратно, через полосы света и тьмы, мимо Борьки, разгуливающего где-то там, мимо собственной тени, мимо…  
- Нет, - шепчет Ник. – Ни шагу назад… Только вперед!  
Опираясь на автомат, как на клюку, он поднимается. Вот она, следующая линия – стена густо-медового цвета колышется совсем рядом. Ник делает шаг, другой, третий – и исчезает за переливающейся завесой…  
Вроде бы ничего не меняется – та же трава, тот же зной, то же раскаленное солнце в зените. Ник оглядывается. Он за третьей линией. Над головой пролетает пара голубей. Где-то совсем рядом заводит свою вечную как мир песню кузнечик. Интересно, кузнечики существовали на Земле еще в эпоху динозавров, когда не было не то что людей, а вообще – млекопитающих. И тогда они тоже вот так трещали в траве и замолкали, когда мимо проходил какой-нибудь велоцераптор или тираннозавр. Спустя какое-то время людей не станет – а кузнечики останутся.    
- Какое-то время, - бормочет Ник и делает шаг. – Возможно, очень скоро. Совсем скоро…  
Вдруг приходит осознание того, что человечество лишь чудом избежало вот этого самого – гибели, полной и безоговорочной.    
Что пуля пролетела совсем рядом с виском, сбив фуражку.    
Что лавина прошла за спиной, погребя отставших.    
Что локомотив затормозил в последний момент и стальной каукетчер лишь толкнул тебя в бок.    
А вот тираннозаврам и велоцерапторам не повезло.    
«Наша жизнь – полночный ребус – повезет? Не повезет? Вот подъедет мой троллейбус – он меня и повезет», - вспоминаются Нику слова давно забытой песенки.    
Пройдя метров сто, он понимает, что четвертая линия совсем рядом. Чем ближе к центру Судороги, тем меньше становится расстояния между ними. Простая геометрия, концентрические окружности, ничего личного. Впрочем, они не имеют четкой формы и скорее похожи на неровные овалы. Размышляя над формами и содержанием, Ник добредает до четвертой линии. Стена, отделяющая ее от третьей, кажется очень плотной. Сквозь нее почти ничего не видно, особенно вблизи. Золотое пламя стекает сверху вниз, как вода по стеклу. Ник смотрит на землю в том месте, где с нею соприкасается стена. Там, в траве, что-то еле слышно шипит, и стебли мятлика шевелятся сами по себе, как будто их колышет легкий ветерок. Вот только никакого ветерка нет и в помине. Стоит абсолютный, полный штиль.    
Задрав голову, Ник смотрит вверх. Мысли о том, что до центра Судороги можно добраться по воздуху, уже приходили ему в голову. Стена первой линии не имеет верхней границы. Она просто растворяется где-то наверху, теряет цвет, сливается с воздухом. Вторая стена вроде бы чуть-чуть загибается внутрь. У третьей это загиб просматривается совершенно четко, но в пятидесяти метрах от стены он истончается и исчезает.    
Четвертая стена – это и не стена вовсе. Ник ясно видит, что перед ним – овальный купол полукилометрового примерного диаметра. Внутрь этого купола, как в матрешку, вложены купола поменьше. Сосчитать их сложно, мешает золотистое пламя, но Нику удается разглядеть внутри шестого слоя главный корпус РКБ с красными буквами на крыше: «Республиканская Клиническая Больница».    
Он снова смотрит вверх. Да, вариант с перелетом отпадает. Наверняка и под землей тоже самое. Линии Судороги на самом деле – сферы, окружающие центр. Физики всего мира жизни бы, наверное, отдали, чтобы узнать, что там, в этом центре. А он, Никита Проскурин, знает – там вакцина и лекарства для тысяч людей. Все остальное его не интересует.    
Потоптавшись у четвертой линии, Ник с тоской оглядывается. Вилы потеряны и теперь нужна какая-то скоба, железяка, чтобы сделать этот самый разряжающий контур. Нику очень не нравится шевелящаяся трава и тихое шипение. Такое шипение бывает в неисправных розетках, когда там нет хорошего контакта. Розетка греется, пахнет паленой изоляцией, а потом вдруг, неожиданно – бах! – и «ка-зе», короткое замыкание.    
Чуть нагнувшись, Ник прислушивается к ощущениям. Спина отзывается на движение вспышкой боли, но эту боль можно терпеть. Значит, пришло время экспериментов. Для начала надо попробовать с деревом. Доковыляв до ближайших кустов - кажется, это вездесущая акация - Ник одним взмахом штык-ножа вырубает длинную гибкую ветку. Зажав ее под мышкой, он идет дальше, туда, где траву рассекает асфальтовая дорожка. Она совсем свежая, видимо, асфальт клали за несколько недель до Катаклизма. Дорожка описывает кривую и уходит за стену. Там, где граница линии соприкасается с асфальтом, Ник видит черную полосу, чувствует характерный запах. Асфальт здесь плавится, знакомее шипение чуть громче.    
- Ну, с Богом, - машинально шепчет Ник и кидает ветку с таким расчетом, чтобы часть ее оказалось за стеной.  
Ничего не происходит. Вообще – ни-че-го. Ветка ложится на асфальт. И лежит. Подождав на всякий случай несколько минут, Ник с чертыханиями – все же спину дерет, словно раскаленным железом – нагибается, выдергивает ветку и внимательно разглядывает ее.  
Вроде бы ветка осталась такой же. Вроде бы ничего не изменилось. Но это только на первый взгляд. При внимательном осмотре Ник замечает: кора на той части, что побывала за стеной, стала светлее, листочки уменьшились.    
- Темпоральное поле, - произносит он вслух. – Темпо – это значит время…  
Позади, чуть в стороне от дорожки, ведущей на забитую автомобилями стоянку, из травы торчит толстая арматурина с приваренной к ней и выкрашенной в желтый цвет табличкой. Обычной такой табличкой с грозной надписью: «Не копать! Кабель! 5 метров». Ник идет туда, начинает раскачивать арамтурину. Вскоре ему удается вытащить ее из земли. Очень жарко. Хочется пить. Пот ест глаза, солнце по-прежнему в зените. Волоча табличку за собой, Ник бредет к стене. Автомат он оставляет в траве. Испачканный землей ржавый конец арамтурины дребезжит по асфальту, оставляя за собой длинную светлую царапину.    
У Ника не остается сил на какие-то осмысленные действия – он просто бросает табличку через стену, так же, как ветку пять минут назад. Желтая железка наискось падает на асфальт. Тот конец арматурины, что был в земле, оказывается за стеной. Резкий хлопок, шипение усиливается, золотистое пламя стены прорезает красивая сиреневая молния, за ней следует вторая, третья…  
Взрыва Ник не слышит – его просто отбрасывает назад. Бормоча ругательства, он с трудом поднимается на ноги и видит дымящуюся табличку, торчащую из травы. Желтая краска обгорела, от надписи «Не копать!..» не осталось и следа.    
- Сволочь! – говорит Ник золотистой стене.  
И видит человека. Какой-то мужчина в военной форме стоит по ту сторону, внутри четвертой линии. Стоит – и смотрит на Ника. От незнакомца исходит угроза. Он явно появился там после глупого эксперимента с табличкой. Как будто сработала сигнализация, и часовой вышел посмотреть, в чем дело.  
Пошарив глазами, Ник видит в траве свой автомат и бросается к нему. Бросается – это, конечно, громко сказано. Он пытается бежать, но спину скручивает болью и бег превращается в такое обезьянье ковыляние на получетвереньках. Тем не менее Ник добирается до автомата, тяжело дыша, дергает затвор и поднимает оружие наизготовку. С автоматом сразу становится спокойнее, появляется уверенность, страх прячется куда-то в специальный уголок мозга, туда, где ему и положено быть.    
Сквозь дрожащее марево стены Ник видит, что загадочный часовой тоже изготовился к стрельбе. Помимо огненной стены их разделяет метров сорок. С такого расстояния трудно промахнуться. В голове Ника стаей проносятся мысли: центр Судороги обитаем, надо стрелять первым, это не дуэль, тут не до приличий и законов чести, а может быть, все же попробовать поговорить?, интересно, что произойдет с пулями, когда они пробьют стену, на звуки выстрелов наверняка прибегут другие военные, почему Филатов ничего не сказал про них?, он же просто заманил нас в ловушку, точно, это ловушка…  
Палец, дрожащий на теплом спусковом крючке, словно бы сам собой сгибается.    
Выстрел!  
Уже не мысль, а так, ее мимолетный контур: я не перевел флажок на автоматическую стрельбу!    
Второй выстрел!  
Тот, военный за стеной, тоже стреляет. Пуля взвизгивает где-то рядом, чуть выше головы Ника. Он большим пальцем наконец-то перещелкивает злосчастный флажок и дает очередь, крепко вжав приклад АКМ в плечо. Нервы, боль в спине, усталость – ствол ходит ходуном, и все усилия Ника пропадают втуне. Его противник за стеной даже не пытается уклониться, спрятаться – продолжает вести ответный огонь, стоя во весь рост под пулями.  
И тоже не попадает. Пули с глухим чавканьем входят в землю, парочка пробивает асфальт.    
- Стрелок, твою мать, - цедит сквозь зубы Ник и со злостью высаживает в противника весь рожок.  
Вспышка, удар в голову – точно в школьном спортзале, когда во время матча класс на класс в баскетбол ты замешкался и тяжелый литой резиновый мяч прилетел тебе точно в лоб. Ник еще успевает удивиться, насколько это не больно – получить пулю в голову, и тьма накрывает его…  

Глава седьмая

«Эн сказала тогда, что я стрелял в самого себя, - подумал Ник. - Наверное, это правда. Тот человек в камуфляже действительно был похож на меня. Но я стрелял, не задумываясь особо, кто передо мной. Как сильно мы все изменились за время, прошедшее после Катаклизма… Тогда, в самом начале, когда мы встретили медведицу в заросшем саду в Больших Клыках, мне казалось, что это вот – самое страшное, что может быть в жизни.  
Сколько всего произошло с тех пор! И каждый раз я думал, что очередной Рубикон, который мне, нам предстоит перейти – последний, что новых испытаний не будет. Но, похоже, испытания никогда не закончатся. Наверное, такая же жизнь была у людей в древности – каждый новый день преподносил сюрпризы, причем сюрпризы неприятные. Геракл, небось, свои двенадцать подвигов совершил не оттого, что был крутым, как горная вершина. Тоже ведь хотел, скорее всего, тихой и спокойной жизни - коз там пасти на склонах греческих гор, пить вино, играть с подрастающими ребятишками, любить жаркими южными ночами красавицу-жену и ни о чем таком не думать. А ему пришлось давить всякую нечисть, мотаться туда-сюда по всему Средиземноморью по воле богов и в итоге помереть героем…  
Нет, такая судьба меня как-то не прельщает. Лучше быть живой собакой, чем мертвым львом. Собака… Наш пес Камил вот как раз погиб как самый настоящий герой. А мы, люди, не смогли его уберечь, защитить.    
Черт, что-то я сейчас упустил. Какую-то важную деталь. О чем я думал? О Геракле… А, точно! Воля богов. Вот, наверное, ключевой момент. Не зря Монах стал таким популярным в казанской общине. Самое просто и понятное всем объяснение – воля Господа. Все совершается по ней. И точка. А мы, похоже, идем против этой воли, потому что рассчитываем только на себя, на свои силы. Как Геракл. И нас тоже настигнет рано или поздно божья кара. Геракл надел пропитанную ядом одежду и страшно мучился, а потому попросил своего друга сжечь его заживо. Смерть в огне еще страшнее, чем смерть в воде. Но я не остановлюсь. И никто не остановится.    
И раз так, то нечего рассусоливать и тратить время на размышления. В нашем случае цель действительно оправдывает средства, потому что она благая. Интересно, а если мы творим добро против божьей воли, то что главнее – добро или Бог? М-да, дилемма. Нет, нафиг, блин, как любил говорить Хал. Вон из головы все ненужные мысли. Все лишнее – вон. Правильный лозунг был во время войны: «Наше дело правое, победа будет за нами!». В это и надо верить…»  

***  

Ник пошевелился, мысленно возвращаясь из августовской Казани в ночной сентябрьский Омск. Страха не было. Желания открыть глаза – тоже. Но любопытство пересилило, и приподняв веки, Ник различил между стволами высокую человеческую фигуру.    
- Привет! – беззвучно сказал кто-то. – Вот мы и снова встретились.  
- А мы что… уже? – прошептал одними губами Ник.    
- Конечно. Ты разве не помнишь?  
- Нет.    
- Никитос, ты чё, братан!    
- Борька?!  
Ник широко раскрыл глаза – темнота, лес, звезды… «Я просто засыпаю, - подумал он с облегчением. – Или схожу с ума». Он пошевелился – и ребра тут же отозвались тягучей, выламывающей болью. «Нет, это не сон», - понял Ник.  
- А ты далеко забрался, - безо всякого выражения сказал кто-то.    
Кто-то – потому что Борька не мог этого сказать.    
- Я старался, - Ник попробовал усмехнуться, но усмешка вышла похожей на нервный тик.    
- Домой заглянешь?    
- В Иркутск?  
- А у тебя что, есть другой дом? – кто-то удивился.    
Ник широко раскрыл глаза, повернул голову, пытаясь разглядеть в темноте своего нежданного собеседника…  
Пусто. Точнее, темно. Мрак, хоть глаз коли. Глаз коли – это из древности, из замшелой русской старины, когда врагов карали не смертью, а слепотой. Глаза кололи пахарям, купцам, монахам, боярам и даже Великим князьям, а Великий князь, если перевести на европейский – это король. Был на Руси такой король – Василий Темный. Ослепил его собственный двоюродный брат, тоже Великий князь, то есть король, по имени Дмитрий Шемяка. Борьба за трон, а чего вы хотели?  
Человек с проколотыми глазами живет во тьме. Но при этом может многое – есть, пить, спать, петь, ходить, говорить, принимать решения, работать, зачинать детей, даже писать и читать. Ник слышал, что есть такие специальные шрифты с выпуклыми элементами, по которым слепые читают и специальные компьютеры с этими символами на клавиатуре.    
Но жизнь слепого – это только отпечаток настоящей жизни, оттиск, штамповка, черно-белый размытый шлепок типографской краски на газетной бумаге. Когда мир вокруг лишен красок, оттенков, тонов и полутонов.  
Когда мира нет. Тьма.  
Нику вдруг стало страшно. Он представил, что ослеп, что мрак, царящий вокруг – это навсегда. Сердце гулко забилось, в горле пересохло. С трудом сглотнув, он запрокинул голову и с огромным облегчением увидел знакомые росчерки ветвей и колючие искорки звезд.  
- Чё-то тебя колбасит, Никитос, - усмехнулся кто-то.    
- Уходи, - попросил Ник.  
- Куда?    
Этот невинный, в общем-то, вопрос застал Ника врасплох. А в самом деле – куда Борька… Нет, не Борька, а этот кто-то, может уйти? И откуда он пришел? Тогда, в казанской Судороге – там понятно, там все было шиворот-навыворот, там никто ничему не удивлялся, но здесь, сейчас – откуда взялся этот незримый собеседник, человек из слепого мира?  
- Дурак ты, - с явной обидой в голосе произнес кто-то. – Я всегда с тобой… есть. С того самого времени, когда… Ну, ты понял. И не могу я уйти. Некуда.  
- Тогда заткнись! – разозлился вдруг Ник. – Достал!  
- Тебе плохо, - утвердительно произнес кто-то. – Это потому, что ты много думаешь. Называется – рефлексия…  
- Борька не знал такого слова! – Ник уже почти кричал.  
- Ну, ты же сам решил, что я – это не он, - в голосе кого-то прозвучала улыбка.     
- А кто?!  
- Может быть, я – это ты?  
- Убью! – прошипел Ник, шаря левой рукой – при движении правой начинало дергать в боку – по земле в поисках чего-нибудь тяжелого. – Где ты, тварь! Убью!  
- Во-от! – удовлетворенно сказал кто-то. – Вот с таким настроением и надо теперь жить. Иначе… ты хоть понимаешь, что вы чудом вывернулись? И что ты, вот конкретно ты – жив вообще по случаю, а? Вспомни Казань, вспомни штурм Кремля – там ты не думал, не рефлексировал. Надо было стрелять – стрелял, надо было бить – бил. И с Монахом…  
- Не надо.  
- Ты спас людей! Ты – герой, спаситель…  
- Заткнись  
- Это называется: правда глаза колет…  
Ник скрипнул зубами. Опять про выколотые глаза…    
- Кому нужно это геройство, - прошептал он. – Даже Наташка…  
- Ты всегда называл ее Эн.  
- Даже Наташка…  
- Неужели ты ее… И поэтому ты ушел?  
Ник скривился и торопливо стер с лица нелепую гримасу, словно опасаясь, что кто-то видит в темноте, как кошка.  
- Нам надо было идти. Филатов прав…  
- Филатов! – насмешливо воскликнул кто-то. – А кто это? Ты же ничего о нем не знаешь. И даже не догадываешься толком. Цели, задачи… Он тебя использует, не находишь? И он тобой управляет. Филатов знает, куда и зачем он идет. А ты?  
- Я тоже знаю! – с вызовом бросил Ник. – В Париж…  
- Не смеши. Ты не хочешь в Париж. Ты хочешь… вернуться. Или попасть туда, где можно встретить… ее. Например, в Иркутск. Она ведь упертая, она уговорит, уломает, переупрямит и этого Хала, и вообще всех – и вернется домой. Скажешь, нет?    
И впервые с начала этого странного разговора Ник промолчал.    
Эн… Наташка… Отчего-то когда он прошептал это имя, в памяти возникло лицо девушки в тот момент, когда она стояла на рубеже – в вытянутой руке лук, стрела наложена, тетива оттянута, губы плотно сжаты, глаза прищурены и в них горит злой огонек. Вот такой Ник ее и… полюбил?    
Он любит Эн? Неужели? Господи, как банально – молодой тренер влюбился в свою воспитанницу.  
- Вся жизнь – цепочка банальностей, заканчивающаяся самой главной банальностью в мире – смертью, - сказал кто-то.  
- Изрекать циничные афоризмы проще, чем честно признаться, что ты – бездарь, - пробурчал Ник.    
- Пикировкой мы ничего не добьемся. Ты нащупал три главных момент в своей нынешней судьбе. Давай, давай, выкапывай их из той кучи дерьма, что зовется жизнью. Момент первый – чтобы выжить, нужно перестать думать по поводу и без. Перестать париться, говоря по-простому.    
- Ты предлагаешь мне стать отморозком? – удивился Ник.  
- Можно подумать, у тебя есть выбор. Но не будем отвлекаться. Момент второй: определись с целью. Сейчас ты идешь следом за Филатовым, как козел на веревочке…  
Ник возмущенно открыл рот, но кто-то вдруг свирепо рявкнул:  
- Не перебивай!! Третий момент: ты любишь Эн. А она всегда любила тебя, и ты это знал, и тебе это даже льстило. Но ты ее предал, понимаешь? И она ушла. И ей плохо. Поэтому – иди, ищи! Ищи девушку…  
- И истину, - прошептал Ник.  
- Какую еще истину? – кто-то сбился, в его словах почувствовалось изумление.  
- Ты разве не понял - тут все связано, - так же еле слышно объяснил Ник. – Все зарубки сделаны на одном дереве. И я ушел от Эн именно потому, что не мог ей сейчас ничего дать. А чтобы изменить ситуацию, мне нужно понять, нужно узнать – кто и зачем все вот это вот сделал. Поэтому – Филатов, поэтому – рефлексия. Но ты прав, пора заканчивать с благотворительностью. Альтруизм – это больно. А иногда и летально. Кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая линия, так, кажется? Вот я и пойду теперь по прямой. Слышь, Борька?    
Тишина. Легкий ветерок пробежался по верхушкам деревьев, и голые ветки забренчали друг о друга, словно мерзлые кости.    
- Эй! – позвал Ник. – Ты тут?  
Вновь тишина.    
- Ушел, - понял Ник и улыбнулся. – Ну и всё. Теперь – всё…  

***  

Проснулся он резко, рывком и тут же застонал от боли в затекшем теле. Рядом трещали кусты, слышался бодрый тенорок Гошки – спутники Ника возвращались, и судя по металлическому лязгу, с богатой добычей.  
Филатов вынырнул из темноты, держа в руке зажженную свечу. Прикрывая огонек ладонью, он наклонился к сидящему у дерева Нику.  
- Живой? Не замерз?    
- Н-нормально, - клацнул зубами Ник. Он только сейчас понял, что помимо боли его отчаянно терзает холод. – Нашли чего?  
- Вообще чума! – восторженно выпалил Гошка, высунув голову над плечом Филатова. – И бутылей чистых нашли, и ножик классный, и топор, и свечки… Там сарайка, инструмента всякого навалом, только он весь ржавый.  
- Попить ничего нет? – спросил Ник.  
- Водка, - Филатов вытащил из кармана бутылку с вылинявшей этикеткой «Кедровая». – Не вскрытая. У хозяина заначка была. От жажды не поможет.  
- Давай! – Ник решительно протянул руку. – Мне уже все равно.  
Отодрав упаковочный пластик, он зубами выдернул пробку странноватой конструкции и прямо из горлышка, как нерусский, влил в себя грамм сто. Это было трудно – водку из горла вообще пьют только в голливудских фильмах; наш, отечественный пьяница всегда постарается найти стаканчик, но Нику и вправду было все равно. Он во время того странного разговора в темноте словно переломал сам себя об колено, разбил, раскрошил на части и теперь срастался заново, чтобы в итоге стать совсем другим человеком.  
Водка огненным шаром прокатилась по пищеводу, вспыхнула в желудке, словно заряд напалма.    
- Фу-ух! – Ник вернул бутылку, цепляясь за дерево, поднялся. – Ну, пошли, что ли?    
Филатов, подняв свечу, внимательно посмотрел на Ника, и в его холодных глазах на мгновение вспыхнуло удивление. Но он тут же опустил руку, задул огонек и первым двинулся сквозь заросли к дороге.  
Водка тридцатилетней выдержки подействовал на Ника как-то странно. Он не опьянел, голова была ясной, ноги и руки двигались как надо, зато боль в боку прошла, словно ее и вовсе не было.    
- У тебя только одна бутылка? – спросил Ник у Филатова.  
- Не увлекайся, - ответил тот, не оборачиваясь. – Потом все вернется.    
- Что – всё?  
- Всё, что сейчас не болит.  
- Нам туда идти? – вклинился в разговор Гошка, указывая направо вдоль появившейся впереди улицы.    
- Туда, - подтвердил Филатов.  
- Туда нельзя, - Гошка резко остановился. – Там тусняк какой-то…  
Их было восемь человек – четверо мужчин с оружием, цепочкой двигавшихся в густой тени от домов и четверо безоружных, державшихся плотной группой. За плечами темнели горбы туго набитых рюкзаков. Луна почти ушла с небосклона, и было чудо, что Гошка их заметил.    
Ник, Филатов и глазастый Пятнадцатилетний капитан лежали в заиндевевшем бурьяне на опушке, сквозь облитые льдистым сиянием стебли и листья разглядывая нежданных гостей.  
- Нас ищут? – шепотом спросил Гошка.  
- Нет, - так же тихо ответил Филатов.    
- Откуда знаешь? – поинтересовался Ник.  
- Это не местные, - после некоторого молчания пояснил Филатов. – Камуфляж другой, сбруя, оружие. Стволы у них иностранные, видишь? И кроссовки. А у мэра здешнего все в армейских берцах.    
- Думаешь, чужие? Разведгруппа?    
- Не уверен. Но идут профессионально. В зеленку не суются, чтобы не шуметь. Двое в дозоре.  
- Где? – удивился Ник.  
- Дом дальше по улице видишь, где верхний этаж сгорел? Сейчас один там шарится, проверяет, а второй его снизу страхует.    
Ник присмотрелся и заметил в темных провалах окон указанного Филатовым дома какое-то мельтешение. В этот момент над улицей раздался тихий, протяжный посвист – раз, второй, третий…  
- Их засекли! – выдохнул Филатов. – Засада в доме!    
- И нас, получается, тоже видели, но брать не стали? - предположил Ник, вглядываясь в разбавленный лунным светом мрак.    
- Мы не нужны. Это засада конкретно на этих… Сейчас начнется!  
- Чё начнется? – не выдержав, приподнялся Гошка. – Интересно же!  
- Лежать! – шепотом рявкнул на него Филатов. - Лежать и…    
Договорить он не успел – тишину вспорола автоматная очередь. Пули звонко процокали по кирпичам, одинокий трассер срикошетил от стены и падающей звездой улетел в ночь.    
Бойцы умело рассыпалась по улице, укрывшись - кто за машинами, кто за выступами стен. Четверо с рюкзаками спрятались за угол. Приглядевшись, Ник увидел, что их сопровождают два автоматчика. Из дома, который проверяли дозорные, по ним открыли интенсивный огонь из нескольких стволов. Среди глуховатого лая автоматных стволов отчетливо и грозно, с металлическим клекотом, рявкал пулемет ПКМ. Когда пулеметные пули попадали в металл автомобильных остовов, железо начинало звенеть, и звон этот плыл над улицей, бил по ушам, заставляя стискивать зубы и щуриться. Ник погасил в себе острое желание вскочить и убежать в лесную чащу. Он фактически впервые в жизни наблюдал бой со стороны и оказалось, что это испытание почище того, когда сам с автоматом в руках лежишь за каким-нибудь бетонным блоком, а вокруг белками цокают пули.    
Для себя Ник обозначил группу на улице как «чужаки», а тех, кто засел в здании – как «местные». И, похоже, чужаки вовсе не собирались отступать, даже нарвавшись на засаду. Им для чего-то нужно было прорваться дальше, вглубь городской застройки, у них имелась какая-то цель…  
- Дозорных, похоже, положили, - хладнокровно прокомментировал Филатов. – В доме пятеро. У мэра пятерка – пол-отделения - видимо, основная боевая единица. А этих изначально десять было, шестеро со стволами, четверо - шерпы… Лихо, лихо!  
Перестрелка набирала обороты. Хлопнул подствольник одного из чужаков, и из окна третьего этажа выметнулся клуб коричневого дыма, прошитый языками пламени.    
- С такого расстояния… Умелец! – уважительно сказал Филатов и тут же зашипел: - Ложись, граната!  
Ее, видимо, в ответку, бросил кто-то из оборонявшихся местных, и бросил неудачно. Граната вылетела из окна, угодила на крышу пустоглазого корейского микроавтобуса, с грохотом отскочила и выкатилась на открытое пространство в стороне от того места, где засели чужаки.    
Зато до края дороги, у которого в зарослях лежали Ник, Филатов и Гошка, отсюда было всего несколько метров.  
- Что ж за непруха с этими грантами! – вдавив лицо в мерзлую землю, прохрипел Ник.    
Взрыв смел его слова, как ветер – опавшие листья. Свистнули осколки, сверху посыпались срезанные ветки. «Пронесло, - подумал Ник. – На этот раз пронесло… А вообще – какого ляда мы тут лежим? Если местные нас засекли, когда мы уходили в заросли, что им мешает положить чужаков, а потом взяться за нас? Надо уходить».  
- Надо уходить, - вслух сказал он, приподнимая голову.    
- Рано, - отрезал Филатов.  
- А чего ждать-то? – не понял Ник. – Когда нас возьмут за хо…  
- Рано! – с нажимом повторил Филатов.    
Один из безоружной четверки упал и задергал ногами в агонии – его, скорее всего, достал срикошетивший от стены осколок. Тем временем чужаки, меняя позиции, приблизились к дому и взяли его в полукольцо. Из окон по ним по-прежнему бил ПКМ, а вот автоматчиков осталось трое. Впрочем, сказать, что пулемет стрелял по-прежнему, означало покривить душой – если вначале пулеметчик лупил длинными очередями, то теперь он начал явно экономить боеприпасы, делая короткие серии по три-четыре патрона.  
- Они ждали подкрепления, - не то предположил, не то догадался Филатов. – А оно не пришло…  
Неожиданно, но словно бы в подтверждение его слов, где-то далеко, в той стороне, где осталась зловещая Контрразведка, вспух в небе огненный комок, а спустя некоторое время донесся тяжелый гул мощного взрыва.  
- Эге, - жестко усмехнулся Ник. – Да тут замес по-крупному!  
- Именно, - кивнул Филатов. – Город атакован. Веселая выдалась ночка, что и говорить.  
Сразу после того, как он закончил фразу, подобравшиеся на расстояние прицельного выстрела чужаки открыли шквальный огонь из подствольников по окнам. Грохот разрывов, дым, огонь – и стволы местных замолчали.    
- Все, что ли? – неизвестно у кого спросил Ник.  
Ему ответил не Филатов и даже не отчего-то все это время молчавший Гошка. С крыши соседней высотки раздался тихий, глухой выстрел и один из вышедших на открытое пространство чужаков рухнул лицом вниз, выронив автомат.    
- Снайпер! – Филатов сверкнул в темноте белками глаз. – Не пойму, из чего бьет. Чего ж он раньше-то…    
Второй выстрел снайперской винтовки бросил на землю еще одного чужака. Остальные заметались, сбивая прицел – они были для стрелка как на ладони – но не найдя укрытия, дружно вскинули стволы и открыли шквальный огонь. За грохотом автоматов Ник не услышал звук нового далекого взрыва, потрясшего город, лишь яркая вспышка подсветила снизу редкие ночные облачка.  
Стрельба стихла как-то разом, словно ее отрубили. От тишины звенело в ушах.  
- Вот и финита… - пробормотал Филатов.    
- Похоже, стрелку на крыше досталось, - предположил Ник.  
- Двухсотый, - Филатов дернул плечом.     
Выжившие чужаки, не заходя в здания, быстро обшарили тела своих погибших и бегом бросились вдоль по улице. Где-то в стороне послышались выстрелы, ночь тут же отозвалась на них другой перестрелкой. Снова бухнул взрыв. В Омске шли бои.    
- Вот теперь можно двигаться, - сказал Филатов.  
- Я… Я не пойду! – выпалил вдруг Гошка.    
Ник с Филатовым посмотрели на него и увидели, что парнишка побледнел так, что было заметно даже в темноте.    
- Ты чего?! – искреннее удивился Ник. – Вроде ж взрослый пацан… Войнушку не видал никогда?  
- Не-а, - помотал головой Гошка. – Только в кино. Тогда, раньше… До всего.  
- Интересно, - задумчиво пробормотал Филатов, внимательно оглядывая окрестности, - что же у вас там, в Барнауле, происходит?  
- У нас все нормально, - убежденно ответил Гошка. – У нас с оружием только народная дружина ходит. Ну, которая за порядком следит, – и посопев несколько секунд, добавил: - Мне домой надо. Волноваться там будут.  
- А раньше ты чем думал?    
- Ну, было же время… - пробормотал Гошка и отвернулся. Помолчав еще, он совсем тихо сказал: - Я думал, до утра вернусь, никто не заметит. Интересно же!  
- Надо бы каким-то образом завернуть в ваш этот Барнаул. Действительно – интересно же, - Филатов оторвал покрытую инеем веточку, сунул в рот, пожевал, сплюнул, и закончил мысль: - А сейчас сидите тихо, я пошел!  
И прежде чем Ник успел схватить его за полу плаща, выметнулся из зарослей. Он быстро, прыжками, пересек улицу и присел у остова «ЗИЛа»-молоковоза, черного, как будто машину облили чернилами.  
Никто не стрелял. Чужаки ушли, местные были мертвы. Филатов добежал до здания, сочившегося из окон горьким дымом, легко забросил свое упругое тело в пустой провал окна первого этажа и исчез.  
- Куда это он? – спросил дрожащим голосом Гошка.  
- За оружием, - уверенно ответил Ник. – Нам без этого теперь вообще никак.    

***  

Филатов вернулся минут через тридцать. За это время Ник с Гошкой успели крепко продрогнуть – ночь шла к рассвету и морозец усилился. В Омске, судя по всему, началась настоящая война. Где-то в центре города грохотала канонада – видимо, там стрелял из гранатометов. Автоматная трескотня создавала плотный звуковой фон, а поверх него время от времени могуче и раскатисто бухли взрывы.    
- Пушку они наладили, что ли? – предположил Ник, кутаясь в бушлат. Его била крупная дрожь – хмель выветрился, боль вернулась и вцепилась в бок, словно бультерьер, да вдобавок еще холод, пробирающий до костей…  
Филатов вышел на средину улицы и издал свой фирменный сигнал – что-то среднее между шипением и чиканьем, этакое «Чичшь-чичшь!». Ник уже не раз слышал от него эти странные звуки, хорошо различимые и при этом тихие.     
- Пошли, - он толкнул Гошку и с трудом поднялся на ноги.    
Опираясь на плечо парнишки, Ник заковылял к Филатову. Тот был весь увешен оружием – три автомата, пара одноразовых гранатометов РПГ-22 «Нетто», плотной набитый РД     на плече и за спиной – вороненый ствол снайперской винтовки. Поодаль бугрился брошенный чужаками рюкзак одного из странной безоружной четверки.  
- Это что? - кивнул на него Ник.  
- Какой-то термос или контейнер с лямками. Его пулями пробило, вот и оставили. Я так и не понял, для чего он, - Филатов дернул щекой. – Там интереснее дела. Эти, четверо - они со скованными руками шли. Точнее, их вели.  
- Как это? – вытаращился Гошка.  
- Просто - наручники. Ладно, давайте к делу. ПКМ осколками повредило, - сказал Филатов и перевесил на Гошку два АКМ. – Остальное я собрал. «Плетка» необычная – «Хеклер-Кох МСГ90», редкая гостья в наших краях. В рюкзаке патроны. Патронов мало. Все, господа диверсанты, двигаемся. У реки еще нужно родник найти.    
- Дай водки, - попросил Ник.  
Филатов молча протянул ему бутылку, но было видно, что он не одобряет подобную анестезию.    
Стрельба понемногу откатилась к Иртышу. Темное небо над Омском прорезала одинокая огненная строчка, мгновения спустя донеслось далекое «Та-та-та-та!».  
- Зенитка! – восхищенно сказал Гошка.    
- Трассирующие пули, выпущенные из автомата Калашникова АК-74 калибра пять-сорок пять, - механически поправил Филатов.    
Они дошли до края леса, когда-то бывшего обычным городским районом. У опушки высился кирпичный двухэтажный дом с проломленной крышей, слева торчала подсвеченная Луной многоэтажка. Она была последней на улице – дальше шел поросший редкими березками пустырь. Сквозь пожухлый бурьян справа проглядывали ржавые трамвайные рельсы.    
- А если мост обрушился? – спросил Ник.  
- Значит, вплавь пойдем, - отрезал Филатов.    
Перспектива купания в ледяной осенней воде не радовала, но Ник понимал – им надо любой ценой уходить из Омска. В городе шли бои, и в такой обстановке никто не будет разбираться с неизвестными чужаками. Выяснять, свой ты или чужой – это слишком сложно в стремительно меняющемся после Катаклизма мире. Проще и надежнее поставить к стенке. Как говаривал один жутковатый персонаж древнего английского писателя Стивенсона: «Мертвые не кусаются».    
Мост уцелел. Выстояли опоры, почти не разрушилось покрытие. На серой ленте, соединяющей берега Оми, застыло с десяток темных пятен – коробки мертвых машин, которые кто-то не поленился стащить в одну кучу, соорудив из ржавых автомобильных скелетов некое подобие квадрата.    
Вокруг него лежали человеческие тела. Здесь тоже был бой, скоротечный, но кровавый.  
- Они шли с той стороны, - сказал Филатов, указав в темноту. – А на мосту был блок-пост.    
Путники по дуге обошли место боя. Гошка старательно отворачивался, чтобы не смотреть на трупы. Ник насчитал семерых убитых. У большинства пулями были изувечены головы – судя по всему, нападавшие отличались особой меткостью.    
- Хотел бы я знать, откуда явились эти архаровцы, - пробурчал себе под нос Филатов.    
Ник подумал, что куда важнее знать, не встретятся ли эти стрелки случайно им на пути, но промолчал, чтобы не пугать Гошку, которому и так, судя по всему, было не сладко.    
Мост наконец-то закончился, теперь они находились на эстакаде, уводившей во мрак. Слева и справа стенами стоял лес. На рельсах сбоку от эстакады застыл трамвай, почти целый, даже стекла не выбиты. Ник облегченно выдохнул – кажется, они покинули то, что раньше в новостях назвалось «районом активных боевых действий». Вдруг позади, за рекой, загрохотали очереди. Яростная перестрелка вспыхнула внезапно и быстро переместилась вниз, к воде.    
- Быстрее, быстрее! – заторопил Филатов. – Уходим!  
Гошка прижал к груди оба автомата и из последних сил потрусил вперед. Ник, на которого действовала водочная анестезия, тоже попробовал бежать, но быстро сдался, все же такие подвиги были ему не по плечу.    
Тем не менее, они довольно быстро отдалились от реки. Луна наконец-то закатилась за окоем, и все вокруг затопило мраком. Перестрелка на противоположном берегу не стихала, но теперь она была далекой и не особо опасной.  
- Привал пять минут, - объявил Филатов.    
Беглецы уселись прямо на покрытый коркой смерзшейся грязи асфальт.    
- А ты знаешь, куда нам дальше идти? – спросил Ник.  
- На первом перекрестке свернем налево и пойдем на юго-запад. Судорога где-то там. Лучше бы вдоль реки, конечно, и родник поискать, но там стреляют.    
- Пить хочется, - пожаловался Гошка.  
- Терпи, казак, атаманом будешь, - механически выдал ободряющую присказку Ник.  
- Я знаю… - угрюмо кивнул Гошка.    
Идти в темноте было тяжело, не столько физически, сколько морально. Небо заволокло облаками, от скрытого за домами и деревьями Иртыша тянуло пронизывающим до костей ветром, все вокруг шумело, шелестело, трещало и в сочетании с кромешным мраком вызывало чувство отчаянной  потерянности.    
Темнота с древних времен пугала людей. Темнота всегда была врагом и скрывала врагов. Еще пещерные предки нынешних хомо сапиенсов знали – ночью нужно сидеть в пещере, завалив вход большим и тяжелым камнем, жечь костер и держать под рукой верную дубину.  
Нику по сравнению с облаченными в шкуры предками был вершиной эволюции вида. Он имел высшее образование, много читал, умел размышлять логически, и разум его говорил: «Все нормально. Это просто ветер, просто деревья…» Но эмоции, напрямую связанные с древнейшими инстинктами, вдруг взбесились, и голос разума потонул в стремительном потоке панических мыслей: «Все! Это конец! Надо бежать, прятаться…»  
Оказавшись в темноте, Ник почти мгновенно превратился в пещерного человека. Ему казалось, что их со всех сторон окружают хладнокровные убийцы, умеющие стрелять точно в голову, что какие-то неведомые твари, порождения Катаклизма, крадутся между деревьев, прячутся в кустах и бурьяне…  
Они уже давно свернули туда, куда указал Филатов, и брели теперь наобум, безо всяких ориентиров.  
- Огонь! – хриплым шепотом выкрикнул Гошка. – Там костер!  
- Не похоже, - тут же отозвался Филатов.    
Ник завертел головой, но ничего не увидел.  
- Где?  
- Слева, - Филатов. – Между деревьев.    
Приглядевшись, Ник увидел за переплетениями качающихся ветвей странные, дрожащие огни – один, второй, третий. Огни трепетали, то вспыхивая, то превращаясь в совсем крохотные язычки пламени.  
- Как будто газовые горелки, - это была первая ассоциация, что пришла Нику в голову.  
- Там старое кладбище, - проскрипел Филатов. – Такое явление называется «corpse candle    ». Ничего необычного. При разложении органических останков вырабатываются газы, которые со временем просачиваются на поверхность и при взаимодействии с кислородом начинают гореть.    
- А давайте… давайте туда не пойдем! – отважно предложил Гошка.  
- Не пойдем, - подтвердил Филатов. – «Это Летописный чертог, и теперь я знаю, где мы находимся. На Седьмом ярусе, в Северном крыле…»  
- Что? – не понял Ник.  
- Ничего, - дернул головой Филатов. – Просто служба забытых цитат. Нам надо обойти кладбище и взять еще южнее.    
- Может, подождем до утра? – негромко спросил Ник, которого доконали темнота, боль и усталость. – Осмотримся и…  
- Можно, - тут же отозвался Филатов. – Только мы можем до утра и не дожить.  
И словно в подтверждение его слов позади, там, откуда они пришли, в темноте загрохотало, зло и отрывисто. Это был не автомат и не пулемет, а что-то гораздо более крупнокалиберное и скорострельное. Очередь разрубила шум осенней непогоды, забила все прочие звуки, а следом за ней послышался лязг гусениц.    
- С дороги! – рявкнул Филатов и Ник удивился, потому что ему казалось, что они давно уже бредут просто по заросшей травой земле, обходя деревья и развалины домов.    
Уковыляв в какие-то кусты, они замерли там. Ник на ощупь проверил наличие патронов в магазине, примкнул его к автомату, наугад выставил ствол. Гусеничный лязг и рычащий шум двигателя приближались. Они напоминали тягач МТ-ЛБ, на котором Нику довелось поездить и повоевать в Казани месяц назад.    
- Не высовываться, - предупредил Филатов.  
Из темноты возник луч фары-искателя. Прорезав ночь, он полоснул по веткам, по бурым метелкам бурьяна, по стволам деревьев, наискось рассек кусты, давшие прибежище беглецам – и ушел в сторону, заплясав на каких-то дальних развалинах.    
Следом за лучом накатил грохот и лязг, сверкнули блики, вспыхнул на мгновение огонек в смотровой щели – и что-то огромное, чадящее солярным выхлопом, воняющее железом, горелым маслом, краской и пластмассой, проползло мимо, вминая в землю кустарник и небольшие деревца.    
Удалившись на пару десятков метров, оно на несколько секунд замерло, плюясь невидимым в темноте удушливым дымом, вдруг дало короткую очередь в сторону реки, а затем, яростно взревев двигателем, рванулось обратно, выкашивая длинными очередями в лесу целые просеки.  
Остро запахло свежей древесиной, гарью, дымом, порохом.  
- Он нас учуял! – как о живом существе крикнул Ник, оступаясь и падая.    
Филатов стянул через голову тубус РПГ-22, быстро и умело разложил его, вскинул на плечо и присел на одно колено. Бронированное чудовище, слепо шаря в темноте стволами, перло прямо на них. Первым выстрелом ему раздробило гусеницу, и оно вломилось в чащу и начало медленно  поворачиваться  на  месте,  с  хрустом наваливаясь широким лбом на кустарник, отталкивая от себя содрогающиеся деревья, и когда оно показало необъятную грязную корму  с  болтающимся  на ржавых заклепках листом железа, Филатов аккуратно и точно, так,  чтобы,  упаси бог, не задеть боеукладки, всадил ему второй заряд в двигатель - в мускулы, в сухожилия, в нервные сплетения, - и оно ахнуло железным голосом, выбросило из сочленений клуб раскаленного дыма и остановилось навсегда.  
- Что это было? – деревянным голосом спросил в наступившей тишине Ник.  
- Не знаю, - судя по звукам, Филатов поднялся на ноги и теперь поправлял амуницию. – Может быть, ЗРПК 2С6, а возможно, и ЗСУ 23-4     .    
- Я думал – все, капец, - сказал Гошка и нервно засмеялся. – Как наехала такая… и у-у-у… А потом…  
- Цыц! – прикрикнул на парнишку Ник. – Давайте уже идти, а то эта ночь никогда не кончится…  

Глава восьмая

Тусклый рассвет застал беглецов на привале посреди какого-то сквера, ныне превратившегося в настоящий лесок, густой и дикий, с буреломами и сухостоем. Позади остались пустые пятиэтажки, пустоши, заросли, гари и лабиринты городских кварталов, позади остались тьма и ночные страхи. К утру стрельба стихла и город окутала ощутимая едва ли не физически сонная одурь.  
- Все, война закончилась, пора спать, - зевая, сказал Ник, когда они обогнули пустой, огромный и даже спустя тридцать лет выглядящий помпезным дом с лепниной, занимающий целый квартал.  
- Привал, - объявил Филатов.    
В этом районе Омска было много многоэтажных домов старой, еще дореволюционной постройки, встречались «сталинки», советские панельки брежневской эпохи и вообще он производил более приятное впечатление, чем та часть города, где расположилась Контрразведка.    
Забравшись в чащу бывшего сквера, путники обнаружили там гранитный круглый бассейн фонтана, над которым высились ступенчатые чугунные чаши. Когда-то по ним стекала вода, а сейчас чаши были забиты ветками, палой листвой, всяким древесным сором, сквозь который уже проросли молодые лиственнички, нарядно желтевшие осенней хвоей.     
Водой они разжились за полчаса до этого – в предрассветных густых сумерках. Вышли к крутому берегу Оми и нашли таки предсказанный еще вчера Филатовым родник. Вода в роднике оказалась ледяной, но необыкновенно вкусной. От нее ломило зубы и немел язык. Утолив жажду, Ник тыльной стороной ладони вытер рот и впервые за эту безумную ночь улыбнулся:  
- Кажется, жизнь налаживается.  
К сожалению, вода не могла заменить еду, а с нею у путников было плохо. Наверное, если бы они обыскали трупы на мосту, им посчастливилось бы разжиться каким-нибудь сухарями, окаменевшей китайской лапшой или консервами, но тогда было не до еды.  
- Надо огненные стены найди, - сказал Гошка. – Домой попадем – там нас накормят.  
Ник с Филатовым грустно переглянулись – парнишка явно не понимал своего положения – но промолчали.    
Невидимое за крышами и верхушками деревьев утреннее солнце осветило свинцовые тучи. С минуты на минуту мог пойти дождь. Нужно было или искать укрытие, или торопиться добраться до Судороги, но как это ни странно, при свете дня Филатов умудрился заблудиться.  
- Не помню я этого фонтана, - бормотал он, бродя по краю гранитного бассейна, густо поросшего мхом и отводя руками нависающие ветки. – Совсем не помню…  
Время шло. Ник и Гошка терпеливо ждали. Филатов, натянув на глаза капюшон и сунув руки в карманы, стоял в стороне.  
- Я знаю, почему мне так трудно думать, - усевшись на край гранитной чаши, сказал он. - Все дело в том, что я давно не курил. Ну да, я выкурил последнюю трубку еще в Казани, накануне штурма Судороги.    
Ник усмехнулся. Он знал – табака у Филатова нет, курить нечего. Кроме того, Ник весьма скептически относился к свойству никотина улучшать память. Ну, и в этот раз он узнал цитату, хотя читал «Властелина колец» очень давно, еще в школе.    
- Опять шутки шутишь.  
Филатов потер подбородок, кивнул.  
- Да, иногда полезно пошутить – чтобы потом не смеяться.    
Ник промолчал. Он неожиданно вспомнил, как бездну времени назад – или всего несколько недель? – он в компании с Халом и Эн вот также отдыхал после бегства из захваченного людьми майора Асланова казанского цирка. Тогда появление Филатова изменило их судьбы – и судьбы еще многих тысяч людей.    

Ретроспекция. Казань. Август. 
Дом Кекина встречает их настороженной тишиной. Стараясь не оставлять следов, друзья огибают ту часть здания, что выходила на улицу Галактионова, пролезают через пролом в каменной ограде во двор и поднимаются по замусоренной лестнице на третий этаж. Анфилада пустых комнат, высокие двери, рассохшийся паркет. Грязные стекла почти не пропускают дневной свет и в помещениях царит полумрак. Мебели здесь нет вообще никакой – судя по всему, на этаже готовился ремонт.    
- Пыль, паутина! – с наслаждением говорит Ник, возвращаясь из дальней комнаты. – Хорошо!  
- Чего хорошего-то? – впервые после истерики в подвале подает голос Эн. – Бр-р-р-р… Мерзость.  
- Хорошо, потому что сразу видно, что тут никого не было. Все, отдыхаем.    
- Жрать охота, блин! – Хал выразительно хлопает себя по тощему животу. – У кого че есть?  
Съестного оказывается не густо. Ник стелет на полу пластиковый пакет и выкладывает на него пару лепешек из перетертой пшенки, Эн добавляет небольшой кусок тушеной кабанятины, завернутый в бумагу, у Хала находится твердый, как камень, ломоть сыра и банка просроченных шпрот. Воды тоже мало – меньше литра.    
- Бетте, обедаем! – татарин садится прямо на пыльный пол у импровизированного стола, достает нож.    
Едят молча, стараясь не уронить ни крошки. Ник замечает, что Эн все время прислушивается к чему-то. Наконец он не выдерживает и тихо спрашивает:  
- Ты чего?  
- Там, на лестнице… шуршит что-то.  
- Кошка, может?  
- Или крысы? – предполагает Хал.  
Он подцепляет кончиком ножа последнюю шпротину, закидывает в рот и вздыхает:  
- Хорошо, но мало, блин!  
- Может, посмотрите? – Эн со страхом косится на приоткрытую дверь, ведущую на лестничную клетку.    
Ник поднимается, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы не трещал паркет, подходит к двери, выглядывает.  
- Да нормально все! Ну что, братцы-кролики, чего дальше делать будем?  
- В Цирк нам нельзя, - заявляет Хал. – Блин, курить охота.  
- Тебе всегда что-то охота. Раб желаний, - осаживает его Эн. – Давай, не отвлекайся.  
- Да, в Цирк нельзя, - соглашается Ник. – Там теперь всем заправляют эти… аковцы.    
Хал мрачнеет.  
- Я вам с самого начала говорил, блин, что Асланов этот – гнида. Как он Бабая и всех остальных развел… Если бы сразу навалились, примочили бы гадов, блин. А теперь все, саубулыгыз, ипташляр     . Надо из города уходить.  
Эн снова оглядывается на дверь.  
- Нет, там кто-то есть! Слышите? Ходит…  
- В потолке открылись люки… - бормочет Хал, хищным движением вытирает нож о полу куртки и низко пригнувшись, крадется к выходу.    
Ник и Эн настороженно следят за ним. Скрип рассохшихся досок теперь слышится всем, он очень явственный и идет, как всем кажется, с нижнего этажа.  
- Ну, чего там? – шепотом окликает татарина Ник.    
- Там – абсолютно ничего, - скрипит вдруг в комнате знакомый голос. – Здравствуйте, господа.    
Эн от неожиданности охает. Ник резко оборачивается. Хала буквально подбрасывает, и он в одно мгновение оказывается посреди комнаты, выставив перед собой нож.    
Невысокий, щуплый человек в длинном плаще стоит у окна, опираясь на все те же старые вилы.  
- Филатов! – облегченно вздыхает Эн. – Как же вы нас напугали!  
- За такие штучки… - начинает Ник угрожающе.  
- Анансыгым! – ругается Хал и добавляет по-русски: - Козел, я чуть не обосрался!  
- Старые дома часто обманывают своих постояльцев, - туманно говорит невозмутимый Филатов.    
Он абсолютно бесшумно проходит на средину комнаты, скидывает на пол рюкзак, кладет рядом вилы и садится. Серое, морщинистое лицо его не выражает никаких эмоций.    
- Вы, я вижу, только что изволили отобедать. Позвольте и мне потрапезничать, со вчерашнего вечера ничего не ел.  
- Да легко, блин… - Хал убирает нож и неожиданно брякает: - Прошу вас.  
- Какой там «изволили отобедать», - грустно вздыхает Ник. – Так, заморили червячка…  
Филатов резиново улыбается, быстро стреляет водянистыми серыми глазами на Ника, Эн, а длинные тонкие пальцы его уже расстегивают клапан рюкзака.  
Через несколько секунд перед потрясенными ребятами разворачивается настоящая скатерть-самобранка. Свежие огурцы, печеная картошка, вареные яйца, зеленый лук, ополовиненная пачка галет и – о, чудо! – жареная на вертеле утка. Большая, румяная, истекающая соком утка, призывно растопырившая свои чуть обугленные крылышки. Этот великолепный натюрморт довершает бутылка с выцветшей этикеткой.  
- «Зубровка», настойка горькая, - судорожно сглатывая слюну, читает Хал.  
- Филатов, да вы волшебник! – улыбается Эн.    
- Угощайтесь, - радушно предлагает тот в ответ. – И без церемоний. Вы ж чуть живые. А силы вам еще понадобятся.     
- Откуда вы знаете, что нам понадобится? – медленно, чтобы никто не заметил, как ему на самом деле хочется есть, беря картофелину, спрашивает Ник.    
- Я все знаю, господа – и про Цирк, и про произвол Асланова. Слухами земля полнится.    
- Да откуда он взялся-то, хорек это? – с набитым ртом интересуется Хал.  
- Кружка у меня одна, пить будем по очереди, - проигнорировав вопрос, скрипит Филатов и скручивает крышку с бутылки.    
Он достает из кармана плаща зеленую кружку с отбитой по краю эмалью, наливает на два пальца – к ароматам снеди прибавляется острый запашок «Зубровки» - и немного торжественно провозглашает:  
- Ваше здоровье, господа! Как я уже сказал, оно вам еще понадобится.  
Влив в себя настойку, Филатов ставит кружку, с хрустом отламывает от утки ножку, закусывает и вытирает жирный рот огромным фиолетовым носовым платком.  
- Послушайте, - раздраженно ворчит Ник. – Хватит говорить загадками. Что вы знаете? Выкладывайте!  
- Вы пейте, пейте, господа. В небольших дозах спиртное исключительно полезно для тонуса мышц и мозговой активности. А про Асланова… Так получилось, что на момент Катаклизма бывший, я подчеркиваю, бывший майор Асланов находился в следственном изолятора номер один УФСИН, это на улице Япеева. Что ему инкриминировали, я не знаю, но догадываюсь. Впрочем, тут не нужно быть провидцем. Коррупция, господа, эту страну погубит коррупция. Или уже погубила… Но вернемся к нашим баранам. После Катаклизма Асланову удалось освободиться и выпустить на свободу из камер часть, так скажем, питомцев этого учреждения. Среди них оказался один из бывших сотрудников хозяйственного управления Правительства республики. Он-то и подсказал Асланову мысль проверить склады НЗ, оборудованные в специальных помещениях под Кремлем.    
- Бункер, что ли, какой-то? – морщась от горечи «Зубровки», спрашивает Ник.  
- Именно бункер. Там Асланов и его новые друзья, серди которых были как бывшие полицейские, так и обычные уголовники, нашли все, что нужно для создания незаконного вооруженного формирования – обмундирование, оружие, боеприпасы, продукты и прочее.    
- Вы сказали, что Асланов освободил часть заключенных, - задумчиво произносит Ник, которому «Зубровка» сразу ударяет в ноги. – А как же остальные? Они… заперты в камерах?    
Филатов холодно улыбается.  
- Думаю, в настоящий момент живых там уже не осталось. Но это не важно.    
- А что важно? – принимая из рук Хала кружку, спрашивает Эн.  
- Важно, что Асланов теперь монополист в плане власти, сиречь диктатор. Он подчинил себе девять крупных общин города, его люди согнали туда всех, кто пытался выжить в одиночку или небольшими группами. «Кремлевские» обложили общины данью, а фактически превратили людей в рабов…  
- Ой, горькая какая! – задохнувшись, Эн не глядя ставит кружку на пол, трясет челкой.    
- А вы закусывайте, барышня, рекомендую вот огурчиком – очень способствует.  
- Много их? – деловито спрашивает Хал.     
- Боевиков, тех, кто получил оружие – около сотни. Десятка три обслуживающего персонала. Ну, и рабы – женщины, мужчины.    
- И что, все вот так вот согласились, никто не выступил против? – вмешивается Ник и тут же вспоминает, как всё произошло в Цирке. Вспоминает – и кривится от несуразности собственного вопроса.    
Филатов, тем не менее, берется отвечать:  
- Асланов хитер. Он почти нигде не действовал нахрапом. Вы же знаете – все обставляется под законную власть. Администрация Казани – кто же будет против? Правда, на самом деле аббревиатура «АК» расшифровывается иначе – «Аслан, Кремль». Но это для своих. Что-то вроде пароля.    
- Почти нигде – значит… - начинает Хал.  
- Да, - кивает Филатов, вытирая платком порозовевший нос, на котором выступили мелкие бисеринки пота. – В Советском районе его люди попросту наехали на небольшую общину, обосновавшуюся в здании бывшего профтехучилища. Наехали – и получили достойный отпор. В общине оказалось несколько охотников, сохранивших свои ружья. Они сумели раздобыть где-то качественный порох, снарядили патроны, и когда «кремлевские» сунулись к ним, начали отстреливаться. В итоге у Асланова двое «двухсотых».    
- Значит, не такая уж у него и монополия! – восклицает Ник и с досадой бьет кулаком в ладонь. – Оружие! Я же говорил Бабаю! Если добыть стволы…  
- Думайте, - дергает острым плечом Филатов. – Соображайте.    
- Не, а че тут думать, блин! – Хал отбрасывает в угол обглоданную утиную косточку. – Военные склады надо искать. Только я не знаю, где они.  
- Склады складами, а что потом? - неожиданно включает «задний ход» Ник. – Ну, найдем мы оружие…  
- Нас же всего трое, - поддакивает Эн.  
- Наверное… - мягко, без обычной скрипучести, произносит Филатов, внимательно глядя в глаза Нику, - наверное, стоит поискать единомышленников. Наводку на общину в Советском районе я вам уже дал. Не исключено, что и в других общинах найдутся люди, готовые к вооруженной борьбе.  
- В Соцгороде, например! – захмелевший Хал мотает головой куда-то в сторону. – На Савинке, на Восстания.  
- За реку, в Соцгород, Асланов пока не лезет, - кивает Филатов. – Но и вам я тоже не советую. Там черте что творится.  
- Единомышленники – это понятно, - Ник задумчиво щиплет отросшую бородку. – Но это уже второй пункт, так? А первый все же – оружие! Вот вы опытный человек, подскажите – где?!  
- Эхе-хе… - Филатов наливает в кружку «Зубровку», задумчиво покрутил посудину в руках, выпивает и заканчивает: - Шире надо мыслить, господа. Военные склады – это тайна за семью печатями. Просто так их не найти. В полицейских отделах нет условий для хранения, там все пришло в негодность.    
- Про охотничьи магазины мы знаем, - вставляет Ник. – Тоже мимо.  
- Танковое училище! – вдруг орет Хал, подскакивая на месте. – Точняк, блин! Там же… У нас пацан со двора туда поступил, Рустик Рембо! Он рассказывал – они на стрельбы ездили. Блин, а там еще и танки, и БМПшки, и…  
- Так что ж ты молчал, дубина? – накидывается на Хала Ник и тут же машет рукой: - Там, небось, аковцы побывали в первую очередь.  
- Скажу вам по секрету, господа, - прикрыв ладонью зевок, произносит Филатов. – Люди Асланова в Казанский военный университет, который вы по-старинке называете танковым училищем, еще не наведывались. В том районе сложная обстановка.    
- А че там? – удивляется Хал.  
- Зверья много. И народ такой… Ну, да вы сами все увидите.  
- Скажите, Филатов, - тихо спрашивает Эн. – А вот вы… Вы ведь специально это все делаете?    
- Что – «это»?  
- Ну, подговариваете нас…  
- Барышня, - серьезно отвечает Филатов, - я никого не подговариваю. Не хотите – можете делать все, что вам заблагорассудится. Вы же собирались уйти из города? Ну, так скатертью дорога. Только не советую…  
- Почему?  
- Вы просто не представляете, что творится за городской чертой. Джунгли. Тайга. Дичь. Человек человеку волк.  
- Можно подумать, блин, что тут все друг другу овцы, - фыркает Хал.    
- И тем не менее. Но я бы все же отметил, - Филатов делает паузу, - отметил бы, что у вас есть уникальная возможность, друзья мои.  
- Это какая? – Ник с сомнением смотрит на серого человека.  
- Вы начинаете жизнь с чистого листа. И можете нарисовать на нем все, что угодно, все, что хочется и нравится. Да, сейчас на листе образовалось несколько грязных пятен, но стереть их в ваших силах. Вы улавливаете, о чем я?  
Все молчат. Ник берет кружку, вертит в руках, начинает барабанить пальцами по донышку. Эн машинально улавливает ритм, вспоминает мотив и слова известной песенки: «Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома…».  
- Ну, а вы знаете, где там, в Танковом училище, оружие? – спрашивает Эн.  
- Не знаю, - пожимает плечами Филатов. – Мне это не нужно.  
- А что вам нужно? Вы же видите, что Асланов – бандит, убийца, подонок…  
- Барышня, я не Вий, мне веки поднимать не надо, - жестко, четко выговаривая каждое слово, говорит Филатов. – У каждого человека в жизни своя дорога. Прямая, кривая – но своя. И по чужой пройти не удастся. Многие пробовали…    
- Подождите, - обрывает его Эн. – Филатов, я правильно поняла – вы с нами в Танковое училище не пойдете?  
- Не пойду, - отрицательно качает головой Филатов, поджимает тонкие губы, некоторое время молчит и заканчивает: - Я наблюдатель, барышня. Сейчас мой принцип простой: «Пусть лучше хорошему человеку будет плохо, чем плохому – хорошо». Вот и все.  
- Ах, как это по-русски! – невесело смеется Эн. – Может быть, лучше так: «Пусть будет плохому плохо, а хорошему…» Эксо-эксо, Кэнди.  
- Это утопия, - Филатов опять зевает. – Прошу прощения, ночка выдалась аховая.    
Он поднимается, отходит к стене, полой плаща смахивает пыль и садится там.    
- Это все, конец разговора? – недовольно спрашивает Ник. – Вы с нами точно не идете?  
- Не торопите события, Никита. У нас впереди много дел. Мы в самом начале пути.  
- Какого, блин, пути? – взвивается Хал. – Энка права - подговорил нас и слился.  
Прислонившись спиной к стене, Филатов прикрывает глаза и начинает тихонько напевать:  
- Упали в сон победители и выставили дозоры.  
Но спать и дозорным хочется, а прочее - трын-трава!  
И тогда в покоренный город вступаем мы - мародеры,  
И мы диктуем условия, и мы предъявляем права!  
Слушайте марш мародеров!  
Скрип сапогов по гравию!  
Славьте нас, мародеров,  
И веселую вашу армию!  
Слава! Слава! Слава нам!    

Голос его постепенно становится громче, в нем отчетливо прорезается сталь:  
- Спешат уцелевшие жители, как мыши, забиться в норы.  
Девки рядятся старухами и ждут благодатной тьмы.  
Но нас они не обманут, потому что мы - мародеры,  
И покуда спят победители - хозяева в городе мы!  

Хал наклоняет голову, делает шаг к Филатову.  
- Слышь, певец!    
- Оставь его, - Ник дергает друга за руку, утаскивает обратно к скатерти-самобранке. – Сядь. На, выпей, тут еще есть. «Девки рядятся старухами», понял? Это главное. И слушай: я так понимаю, что делаем мы все одно общее дело. Вот только по-разному. Так что давайте доедать, допивать – и ложиться. Завтра с утреца пойдем в это самое Танковое училище…  
Они еще некоторое время сидят, потом Эн аккуратно собирает остатки трапезы. А Филатов все поет и поет, и слова этой странной песни заставляют Ника сжимать от ярости кулаки:  
Будет утро и солнце в праздничных облаках.    
Горнист протрубит побудку.  
Сон стряхнут победители и увидят,    
Что знамя Победы не у них, а у нас в руках!  
Слушайте марш... Марш...    
И тут уж нечего спорить. Пустая забава - споры.  
Когда улягутся страсти и развеется бранный дым,    
Историки разберутся - кто из нас мародеры,  
А мы-то уж им подскажем! 	  
А мы-то уж их просветим!  
Слушайте марш мародеров!  
Скрип сапогов по гравию!  
Славьте нас, мародеров,  
И веселую нашу армию!  
Слава! Слава! Слава нам!  

…Потом была эпическая битва с собаками, облюбовавшими территорию Танкового училища. Огромная стая крупных псов желто-песчаной масти не собиралась покидать обжитого места, и человек разумный поступил так, как поступал много раз за свою многотысячелетнюю истории. Изготовив два лука и около сотни стрел с наконечниками из гвоздей, люди перебили большую часть собак, а оставшиеся в страхе бежали. Основным стрелком была Эн – у Ника из-за старой травмы не сгибались как нужно пальцы на правой руке, а Хал из лука стрелять не умел. После этой бойни в отношениях между Ником и его воспитанницей появилась трещина. Девушка, вынужденная убивать собак, умом понимала необходимость убийства, но в душе не смогла простить того, кто заставил ее делать это.  

Глава девятая

«Как все это было давно, - подумал Ник. – Что сейчас делают Эн, Хал, остальные? Как они там?»  
- Заканчиваем отдыхать, начинаем собирать конечности в кучу, - распорядился Филатов.    
Ник нехотя подтянул к себе автомат и вдруг заметил, как возле приклада зашевелилась трава и на открытое пространство выползла большая коричневая лягушка. Она именно ползла, практически по-пластунски, переваливая с боку на бок свое пупырчатое тельце.    
- Смотрите, как в сказке – царевна-лягушка, - обрадовался Гошка.  
- Это жаба, - безжалостно уточнил Филатов.    
- Всем им нипочем, - сказал Ник и плюнул в жабу. – Всегда были, и всегда будут.  
- В Европе считается, что встретить жабу – плохая примета, - проскрипел Филатов.  
- А в Азии? – влез дотошный Гошка.  
- А в Азии трехлапая жаба – символ богатства и процветания. Она живет на Луне и три ее лапы символизируют три лунные фазы.    
- Странно, - произнес Ник задумчиво, наблюдая за ковыляющим земноводным. – Одна планета, а такая разница…  
- Ну, так жаба же не земное существо, - усмехнулся Филатов. – Я же объясняю: это лунное животное, относящееся к водной стихии. Символизирует зло, отвратительные вещи и смерть. Считают, что жаба, подобно змее, имеет в голове драгоценный камень. Просто то, что на западе считается злом, на востоке воспринимается как добро. Все дело в ракурсе.     
Следом за первой жабой из травы выбралась вторая, поменьше, а за нею – третья, еще меньше. Ник хмыкнул и медленно, скрипя зубами от боли в боку, поднялся на ноги.  
- Все, мля. Пошли отсюда!  
После привала маленький отряд продолжил движение в прежнем направлении. Как на грех, таблички с названиями улиц на домах или отсутствовали вовсе, или настолько облупились и проржавели, что прочесть на них что-либо не представлялось возможным. Филатов сохранял невозмутимость, хотя уже успевший приглядеться к спутнику Ник догадывался, что он в бешенстве.    
Миновав торчащую над верхушками деревьев краснокирпичную часовню с покосившимся куполком, на котором еще сохранилась позолота, путник вышли на широкую, плавно понижающуюся улицу, ведущую с севера на юг.  
- Внизу явно река, - Филатов потер обросший щетиной подбородок, что означало у него крайнюю степень задумчивости. – Но и Судорога наша была недалеко от реки.    
Они прошли квартал, второй, и снова остановились – на этот раз причиной стал странный звук, долетевший до них. Это походило на трезвон школьного звонка, усиленный с помощью какого-то громкоговорителя. Звонок, слышимый довольно отчетливо, хотя его источник находился где-то далеко, прозвенел трижды, потом наступила тишина, и вдруг над городом зазвучал бодрый женский голос:  
- Уважаемые омичи и гости столицы Сибири! В эфире новости городской жизни! Сегодня наш мэр пописал указ об отмене временных ограничений на передвижение. Отныне каждый будет иметь возможность покидать пределы отведенных для проживания зон и зданий в любое время суток. Для идентификации всем жителям города и новоприбывшим надлежит пройти регистрацию по месту жительства или работы и получить удостоверение личности, которое при необходимости по первому требованию нужно будет предъявить патрулю.  
- Тогда считать мы стали раны, товарищей считать… - туманно высказался Филатов.  
- И к криминальным новостям, - провозгласила тем временем дикторша. – Сегодня ночью шайка жалких отщепенцев и бандитских недобитков попыталась совершить в нашем родном городе ряд террористических актов с целью дестабилизировать обстановку, внести хаос и раскол в сплоченные ряды созидателей нового будущего и подорвать авторитет мэрии. С гордостью сообщаем, что правоохранительные органы и пограничная стража оперативно отреагировали на угрозу. В кратчайшие сроки в известность было поставлено все городское руководство. Операцию по нейтрализации и ликвидации подлых изменников и бандитских наймитов возглавил лично мэр. В настоящее время все террористы обезврежены, обстановка в городе находится под полным контролем властей. Мэр на брифинге по итогам операции заявил: «Я верю в каждого нашего жителя. Мы все – одно целое. Но народная мудрость гласит: «В семье не без урода». И я обращаюсь ко всем омичам: Друзья! Повысим бдительность, не дадим двуличным негодяям помешать нам созидать счастливое будущее для наших детей и внуков. Я надеюсь на вас, как на себя». Обращаем внимание горожан: за участие в беспорядках с целью свержения существующего строя и покушение лично на законно избранного и легитимного мэра города Омска разыскиваются: Мухин Михаил, Гончарук Георгий, Андрюхин Кирилл, Жигулин Егор, Жигулин Ефим. Все, располагающие любой информацией о местонахождении этих людей обязаны немедленно сообщить представителям правоохранительных органов.  И о погоде…  
- Штурм города не удался, началась охота на ведьм, - перевел слова дикторши с чиновничье-официального на обычный русский Филатов. – Черте что происходит. Где же это проклятая Судорога?  
Гошка, развлекавшийся тем, что пинал кучи опавших листьев, скопившиеся на бывших тротуарах, ныне густо заросших пожелтевшей травой, вдруг завопил, скача на одной ноге и держась за другую.  
- А-а-а! Гадина!  
- Что там?! – Ник метнулся к парнишке, сдергивая с плеча автомат, и тут же едва не согнулся пополам от боли, полоснувшей по ребрам.    
- Ногу отбил! – пожаловался Гошка. – Я думал, там листья, а оказалось…  
- А оказался Степаныч, - проскрипел Филатов, разгребая листву. – Вот он, дорогой наш человек. Как новенький.  
Ник, все еще кривясь от боли, с удивлением разглядел в куче бурых листьев крышку канализационного люка, разводной ключ и мужика, по плечи высунувшегося наружу. На мужике была спецовка и каска. Он оперся подбородком на скрещенные ладони и смотрел куда-то вдаль, мимо Ника и остальных.  
И еще – мужик был бронзовым.    
- Памятник сантехнику! – воскликнул Гошка. – Точняк, я помню – его по телику показывали.    
- А я вспомнил, куда нам идти, - улыбнулся Филатов. – Это улица Ленина, вот та боковая – Либкнехта. Мы уклонились к югу. Возвращаемся.    
И тут пошел дождь.    

***  

Теперь они двигались рядом, молча. Гошка непрерывно крутил головой  и как бы принюхивался, но ни справа, ни слева ничего интересного не  обнаруживалось. Трех-  и четырехэтажные дома, иногда довольно красивые. Выбитые стекла. Некоторые окна еще до Катаклизма заколочены покоробившейся  фанерой. На балконах -  полуразвалившиеся цветочные  ящики, многие дома заплетены жестким, пыльным плющом. Большой магазин - огромные, запыленные до непрозрачности  витрины, почему-то  уцелевшие,  а  двери - выломаны...  Гошка сорвался,  трусцой  сбегал,  заглянул, снова вернулся.  
- Пусто, - сообщил он. - Полный разгром.  
Какое-то общественное здание  -  не то театр, не то концертный  зал,  не то кинотеатр. Потом опять  магазин  -  витрина расколота, -  и еще магазин на другой  стороне...  Гошка вдруг остановился, шумно потянул носом и поднял грязноватый палец.  
- О! - сказал он. - Здесь где-то!  
- Что? - спросил Ник, озираясь.  
- То место! - коротко отозвался Гошка и тоже заозирался. Вдруг он подпрыгнул на месте, тыча пальцем куда-то в дождевую завесу. - Вон он, тот дом, где огненная стена внутри! Видите?  
- Видим, - кивнул Филатов.    
- Я сбегаю, проверю? – Гошке, успокоившемуся после ночных треволнений, не терпелось проявить себя. – Ну, типа на разведку?  
- Давай, - разрешил Филатов. – Только не шуми.    
- Ага, - Гошка счастливо шмыгнул носом и рванулся вперед.  
Ник остановился, Филатов тоже застыл у края занесенного землей и поросшего пожухлой лебедой тротуара.  
- Я вот все думаю, - сказал Филатов, задумчиво глядя в пепельное небо, на фоне которого чернели резкие силуэты зданий, - зачем они заставы у границ Судорог держат? Это уже второй раз.  
- Первый – это в Африке? – догадался Ник.  
- Естественно.    
Ник пожал плечами.  
- Кто-то ходит по Судорогам, - предположил он.  
- И кто-то опасный, - кивнул Филатов. – Кто-то, против которого нужен как минимум пулемет ПКМ и четыре автомата. А еще этого «кого-то» проверяют трюком с фальшивой гранатой. Проверяют на реакцию… Мы проверку, к сожалению, прошли.  
- Ты думаешь – это была не шутка? – удивился Ник.     
- Теперь уверен, - проскрипел Филатов. – Нас не просто приняли за других, нас приняли за вполне конкретных людей. Оттого и форсированные методы при допросе. Хотя, похоже, у них тут все методы такие…  
Ник тоже посмотрел в сторону дымящего трубами города и хриплым голосом сказал:  
- Когда-нибудь я сюда вернусь. И вобью рыжему, Доктору, мэру и всей этой кодле зубы в глотку.    
- «По несчастью или к счастью, истина проста – никогда не возвращайся в прежние места»    …  - проговорил Филатов, повернулся и зашагал к дому, в котором они провели первую в Омске ночь.    
Гошка приплясывал от нетерпения возле подъезда, махал руками, но кричать опасался – слишком уж мертвая, гнетущая тишина стояла вокруг.    

***  

- Ну, вот и всё, - стоя в двух шагах от переливающееся янтарным огнем стены, сказал Ник.  
- Я бы не сказал, что «всё», - дернул уголком рта Филатов. – Неизвестно, куда нас занесет, и что там будет…  
- Как это – неизвестно? – вытаращился на них Гошка. – Конечно, известно! Домой!  
Ник и Филатов дружно рассмеялись.  
- В твой Барнаул, друг ситный, мы попадем невесть когда, - Ник щелкнул опешившего Гошку по носу, и тот не успев уклониться, обиженно завопил:  
- Да сейчас, сейчас попадем, правда! Я знаю! Вот идите за мной…  
И прежде чем они смогли ему помешать, нырнул в огненную стену – как в воду.  
- Черт! – в сердцах воскликнул Филатов. – Надо идти, а то пропадет.  
Ник матернулся, подхватил прислоненный к стене автомат, скривился от боли в боку и следом за Филатовым шагнул в Судорогу…  

***  

Он ожидал увидеть все, что угодно – тайгу, джунгли, пустыню, горы, пещеру, океан, но увидел улыбающуюся физиономию Гошки, а позади него, на старом бетонном столбе – пластиковый щит с крупной надписью: «Барнаульская жилищно-трудовая коммуна № 3. Добро пожаловать!».  
- Ни хрена себе! – только и смог выжать из себя Ник, оглядываясь.  
- Как говаривал Сократ: «Я знаю, что я ничего не знаю», - проскрипел Филатов. – Везет тебе, Георгий.  
- Я же говорил, говорил! – торжествовал Гошка. – Надо только захотеть – и попадешь туда, куда надо.  
- Ты серьезно? – Филатов внимательно посмотрел на парнишку.    
- Конечно! Я хотел в Омск – и попал. Я вам просто не сказал, что так было…  
- А чего ты там забыл-то? – спросил Ник.  
- У меня друг туда уехал, весной. Ну, весной того года, когда все отрубились. Я его увидеть хотел. Интересно же!  
- Увидел?  
- Не-а. Не нашел…  
Филатов тем временем отошел от переливающейся стены на несколько шагов, огляделся. Солнце стояло почти в зените, но не грело. С севера наползали грязно-серые тучи. Вокруг раскинулась какая-то промзона – коробки заводских цехов, бетонные конструкции, навесы, ржавый скелет козлового крана. Прозрачные огненные стены, огораживающие Судорогу, тянулись в обе стороны, закругляясь где-то за переплетением провисших проводов.    
От четвертой линии, от точки перехода, путники вышли на обширный пустырь, хранивший следы недавних вырубок. Деревья были спилены, пни выкорчеваны. Сквозь пятую и шестую стены отчетливо просматривались канавки разметки – тут явно что-то собирались строить, кое-где из земли даже торчали колышки. Но строители отчего-то отказались от своих планов и перегородили пустырь свежим забором из вбитых в землю заостренных кольев, перевитых поверху колючей проволокой. Частокол отгораживал Судорогу от остального мира. Щит с гостеприимной надписью высился за ним, а у подножия забора, в теньке, лежал голубоватый, очень чистый снег.    
- Холодно, - Ник выдохнул облачко пара, передернул плечами и тут же удивленно ощупал свой бок. – А сейчас не болит почти, надо же!    
- Значит, не перелом, а ушиб был. Ну, веди, - Филатов легонько подтолкнул Гошку к забору. – Где тут у вас калитка?  
- А я знаю? – удивленно ответил Пятнадцатилетний капитан. – Когда я от собак тут бегал, никакого забора не было…  

***  

Калитка, а точнее – целые ворота, сделанные из листов профнастила, обнаружились метрах в двадцати, за стопкой бетонных плит, основательно заросших мхом. По ребристой поверхности профнастила шла надпись: «Посторонним вход запрещен!». С текстом на щите надпись соотносилась плохо. Филатов поднял руку, делая всем знак остановиться. Наступила тишина.    
- Никого… - прошептал Гошка.    
Ник прикладом автомата грохнул в ворота.  
- Сова, открывай. Гошка пришел!  
- Чего шумишь? – тут же отозвался хриплый старушечий голос.    
От неожиданности Ник вздрогнул, Гошка отскочил в сторону. Филатов сунул руки в карманы, задрал подбородок и преувеличенно вежливо произнес:  
- Уважаемая, не будете ли вы так любезны отпереть…  
- А кто такие-то? – поинтересовалась старуха.    
- Усталые путники, - проворчал Ник.  
- Баба Оля, это я! – вдруг тоненько крикнул Гошка. – Я вернулся!  
За воротами помолчали, потом неуверенно спросили:  
- Георгий? Ты, что ли?  
- Ага!  
- Ох ты ж господи, - старуха засуетилась, зазвенела ключами, потом с подозрением поинтересовалась: - А кто это с тобой?  
- Хорошие люди, - ответил Гошка, широко улыбаясь. – Они меня спасли. А я их. Нам к Виталию Юрьевичу надо.    
- Ладно, открываю, - снизошла старуха и заворчала в классическом стиле: - Гошка, вернулся, надо же. Вот мать-то обрадуется. Она уж все глаза выплакала. Драть вас, оглоедов, некому. Шляются и шляются, шляются и шляются… Мы в их возрасте работали день и ночь и дури в голове не было, а эти… Покров уже прошел, а дров так и не заготовили сколько нужно. Завтра морозы вдарят, как зимовать…  
Лязгнул замок, с грохотом отъехала в сторону одна из воротин. В проеме появилась пожилая женщина в синем ватнике и пуховом платке. Ватник через грудь перечеркивал брезентовый ремень, над плечом старухи торчал вороненый ствол малокалиберной винтовки ТОЗ-12.     
- У-у какие, - оглядев Ника и Филатова, усмехнулась баба Оля. – Грозные ребята. За то, что пацана доставили, спасибо вам, конечно, а вот если пройти хотите, то оружие оставить надо. Или гуляйте. У нас с этим строго.  
- Да ты что, старая? – изумился Ник. – Долбанулась? Ты, что ли, нас остановишь?!  
Старуха поджала губы.  
- Тогда не пущу. Закон для всех един. Сказано – с оружием нельзя, и точка. На то у меня мандат за подписью Виталия Юрьевича Иванова имеется. Я здесь власть! Не ндравится - идите, откудова пришли, грубияны. А ты, Гошка, кидай ихние железки и бегом в ворота. Закрываю.  
Ник опешил от такой наглости. Старуха даже не пыталась снять с плеча свою малопульку. Ее можно было просто оттолкнуть и войти. Но что-то в облике и поведении старой привратницы останавливало, заставляло подчиниться, точно неведомый Виталий Юрьевич был божеством, наделившим бабу Олю частью своего могущества.  
- Извините, пожалуйста, - Филатов шагнул вперед, снимая с плеча снайперку. – Это недоразумение. Конечно, мы подчинимся. И простите Никиту, он ранен и плохо себя чувствует. Куда сложить оружие? Мы через какое-то время пойдем обратно, хотелось бы получить в целости и сохранности.  
- Не сомневайся, - старуха грозно сверкнула глазами, посторонилась и махнула, приглашая входить. – У меня как в банке. Вон сторожка, проходите, в сенях складывайте на лавку…  
И уже специально для Ника, сурово глядя в сторону, буркнула:  
- Ты, милок, запомни: обидеть человека не разобравши легко. А потом как жить-то?  
Ник очень хотел выдать ставшее уже привычным «Да пошла ты!», но вместо этого почему-то просипел:  
- Извините…  
И двинулся следом за Филатовым и Гошкой к сколоченной из горбыля сторожке, оббитой для тепла рубероидом. Рядом на жердине висел кусок рельса.    
Старуха заперла ворота, шаркающей походкой, переваливаясь с боку на бок, доковыляла до сторожки, уселась на лавочку.  
- Гошка, сам гостей к Виталию Юрьевичу отведешь или мне провожатого вызвать?  
- Сам, - солидным баском отозвался Гошка. – А мама на работе?  
- А где ж ей быть-то? Как ты пропал, она три дня пластом лежала, даже не плакала, почернела вся. Бабы думали – конец, помрет. Но оклемалась, поднялась. Только как замороженная вся. Так что наскоком ты не лезь, подготовь как-нибудь, понял?    
- Ага, - Гошка замялся. – Баба Оля, а почему три дня-то? Я ж позавчера только…  
- Стоп! – поднял руку Филатов. – Ольга… как вас по-батюшке?  
- Ивановна, - с достоинством подсказала старуха. – Трофимова Ольга Ивановна, как по паспорту.    
- Ольга Ивановна, вы сказали, что Покров прошел. Покров, это, если я не ошибаюсь, четырнадцатое октября?  
- Конечно. Третьего дня и прошел. Сегодня семнадцатое…  
- Октября? – еще раз уточнил Филатов.    
- Конечно…  
Гошка ахнул. Ник почувствовал какую-то дурноту, в ушах зазвенело. Вот почему холодно и снег, вот почему не так сильно, как раньше, болят ребра, вот почему Гошка не узнал местность вокруг Судороги…  
А из Казани они вышли в начале сентября. Это значит… Это значит, что прошел почти месяц. Или даже больше месяца! Тридцать дней! Тридцать дней жизни, украденных, похищенных, сожранных… Кем? Чем? Как? Почему?  
- Странно, - пробормотал Филатов. – Почему он не предупредил?  
Ник понял, что его спутник говорит о Вечном Немце.  
Старуха недоуменно переводила взгляд маленьких подслеповатых глазок с Ника на Филатова – и обратно.  
- Ребятки, что стряслось-то?  
- Ничего, мать, - взяв себя в руки, отрезал Ник. – Все нормально. Просто нас обокрали. На целый месяц.  
И тут Гошка сорвался с места и бросился куда-то с криком:  
- Мама-а!    
- Дошло, - вздохнул Филатов. – Месяц, надо же…  

***  

Председатель Барнаульской Жилищно-трудовой коммуны № 3 Виталий Юрьевич Иванов оказался кряжистым мужиком небольшого роста, улыбчивым и добродушным. Обширную лысину он скрывал под вязаной шапочкой с надписью «СССР», бороду подстригал и старался в разговоре сдерживать глубокий бас, однако все равно когда говорил, в крохотном кабинетике дрожали стекла.    
- Выходит, вы путешественники? – в который уже раз спрашивал Виталий Юрьевич, и сам же себе отвечал: - Хорошо! Надо, надо нам связи налаживать, коммуникации то есть. И учиться пользовать тем, чем одарила матушка-природа. Сияния эти, Судороги то есть по-вашенски – это ж какое удивительное средство перемещение, а! Вот вы, товарищи, говорите, что и в Африке побывали, и в горах где-то, и в Омске, а сами вы из Казани, ведь так? Представляете, какая выгода для народного хозяйства будет, если таким макаром грузы перебрасывать, то есть тороговооборот наладить, а? Вы пейте чаек, пейте! Он на малиновом листе у нас. Нет, завтра же соберем Совет города, и я выступлю с предложением. Георгий наш молодец, хотя и нарушил правила. Экспертом будет. Молодой, да ранний, а! Свеженького подлить вам, товарищ Филатов?  
- Спасибо, достаточно. Я вот что думаю, Виталий Юрьевич, - Филатов с председателем коммуны держался почти официально, чем очень удивлял Ника. – Задействовать Судороги как средства передвижения все же пока преждевременно. Еще не изучены все физические свойства этих уникальных объектов, а главное – мы не знаем, какое влияние оказывает пребывание внутри Судорог, в том числе и долговременное, на человеческий организм. Ну, и только что обнаруженный темпоральный фактор…  
- Да, с этим временным скачком петрушка какая-то получается, - нахмурился Виталий Юрьевич и сцепил на столе испачканные краской руки. – Да и страх опять же…  
- Какой страх? – быстро спросил Филатов.  
- Ну, поначалу-то народ в сияние как на экскурсию ходил, толпами то есть. Камешки в огненные стены кидали, детишки сквозь них прыгали.  
- Это потому что вам «добрая» Судорога досталась, - вставил Ник.  
- Может быть, может быть, - покивал Виталий Юрьевич и продолжил: - А потом накатывать начало. Прямо вот как волна – жуть какая-то, ужас то есть. Вроде все нормально, день и солнышко светит, никаких предпосылок, а страшно становится так, что люди бросали все и бежали без оглядки. Ну, и человека потом видели высокого, издали, правда…  
- Опишите поподробнее, - не столько попросил, сколько потребовал нахмурившийся Филатов.  
Виталий Юрьевич махнул рукой, едва не свалив на пол чайник.  
- Чего там описывать. Я сам-то не видел его, не очевидец то есть. Но Спиридонова и девчонки из ее бригады сильно испугались тогда. Мы после этого подходы к сиянию и закрыли. Забор поставили, сторожа посадили. То есть ввели режим, ну, вы же видели. А за Георгием вот не уследили. Спасибо вам за него, спасли парнишку.  
- Это кто еще кого спас, - усмехнулся Ник, которому надоело сидеть молчком, для мебели. – Так что вам тоже спасибо.  
Председатель расплылся в улыбке.  
- А у нас народ такой, - загрохотал он. – Душевный, отзывчивый то есть. Заметили, а?    
- Поговорить с людьми, которые видели того, высокого, можно? – спросил Филатов.    
- Конечно, - легко согласился Виталий Юрьевич и сокрушенно помотал головой. – Эх, жаль, нельзя прямо сейчас наладить связь через Судороги. Но будем стараться, будем работать. Нет таких крепостей, которые не взяли бы… Верно, товарищи?  
- Конечно! – снова вылез Ник.  
- Вот это правильное настроение, товарищ Проскурин! – обрадовался председатель. – Ну что, чайку попили, теперь пойдем знакомиться с нашим хозяйством? То есть на экскурсию так сказать, а? И заодно до Спиридоновой – это свидетельница - дойдем, посетим и опросим, так ведь?  
Следом за хозяином кабинетика Филатов и Ник вышли в такую же маленькую приемную, где за пишущей машинкой «Любава» советского производства сидела прямая, как гимнастка, большеглазая женщина средних лет с официальной прической и каменным лицом.  
- Первым делом мы делопроизводство наладили, - уютно гудел Виталий Юрьевич. – Машинку печатную, не поверите, в музее взяли. Смазали, подтянули – и пошла, а? То есть вот какое качество было в советское-то время, а! Вот, познакомьтесь, наш секретарь, Татьяна Константиновна Глущенко, редкой трудоспособности человек. Татьяна Константиновна, я на объекты, если Пронин акты пришлет, пусть курьер ждет, мне посмотреть надо.  
Здание правления коммуны, очень скромное, одноэтажное, притулилось на краю обширной площади Победы. Через площадь, в самом ее конце, торчало похожее на толстый гриб стеклянно-бетонное здание автовокзала. Слева тянулись старинные постройки вокзального комплекса. Было свежо, в тени деревьев и зданий белели полоски нестаявшего снега, выпавшего накануне. Над крышами дальних домов вились дымки печек. Из-за вокзала, оттуда, где были железнодорожные пути, слышался звон ломов и молотков – там шел ремонт рельсов.  
- Через неделю первый состав на «Двести тридцать первый километр» и «Южный» пустим, - гордо сообщил председатель. – Знаю, знаю, удивлены. Небось думаете – откуда у них тяга, а? То есть локомотивы где взяли? Опять же советское наследие помогло. Про паровозные кладбища слыхали, а? То есть про площадки долговременного хранения паровозов? Помните, у Ярослава Смелякова:  
Кладбище паровозов.  
Ржавые корпуса.  
Трубы полны забвенья,  
свинчены голоса.  
Словно распад сознанья -  
полосы и круги.  
Грозные топки смерти.  
Мертвые рычаги.  
А мы там, представьте, два паровоза серии Р36 из руин подняли. То есть отремонтировали в кратчайшие сроки, с опережением графика, вот как! Угля покамест у нас мало совсем, а дрова, конечно, нужный КПД не обеспечивают, но все равно двадцать пять кэмэ в час на испытаниях наши паровозы дали. Сила, а? То есть открываем железнодорожное сообщение, товарищи. На повестке дня восстановление пути и моста через Обь, делегация из Новоалтайска уже была, мы с ними все обсудили и нашли взаимопонимание по всем пунктам. То есть работаем в контакте.  
Ник с Филатовым переглянулись. После казанской разрухи, после гражданской войны в Омске все это походило на сон.  
- Прямо барнаульское чудо какое-то… - пробормотал Филатов.    
У крыльца правления Ник увидел стенд, на котором пестрела стенгазета. Поверх нее бежали буквы: «Вестник ЖТК». В глаза бросились заголовки: «Открыт новый торгово-обменный рынок», «Скажем «Нет!» фаталистам», «Спекулянтов – под суд!» и «Детские улыбки – лучшая награда». У стенда толпились люди, читали, обсуждали.  
- Так, а почему не на работе, товарищи?! – грозно загрохотал Виталий Юрьевич, разворачиваясь всем корпусом к читателям.    
- Так нарядчика ждем, товарищ председатель, - бойко ответила какая-то женщина. – Минут сорок уже как ушел.  
- Безобразие! – с чувством произнес Виталий Юрьевич. – Кто у вас нарядчик? Мельник? Чекмаев? Брегис? Или Пегасов?  
- Он, ага, - подтвердили из толпы несколько голосов.    
- Пошлите кого-нибудь в чайную. Там он, - убежденно сказал председатель. – С посудомойкой, небось, лясы точит. То есть прохлаждается. Скажите – я лично через полчаса проверю, как он вас на работы распределил. А если не пойдет или отнекиваться будет, скажите – десять плетей в субботу от меня лично. Так сказать, мотивирующая мера.    
Пока председатель решал проблемы с нарядчиком, Ник озирался, разглядывая дома и улицы. Барнаул был самым чистым и ухоженным из всех виденных им после Катаклизма городов. На самом деле, он, нынешний, похоже, мог бы дать фору многим населенным пунктам России и до Катаклизма.    
Тщательно выметенная площадь, фасады обоих вокзалов – и железнодорожного, и автомобильного – очищены от пыли и грязи, в окнах поблескивают вымытые стекла. На рамах и дверях алеет свежий сурик – похоже, другой краски не нашлось, но это лучше, чем ничего. Вокзальную крышу украшают печные трубы и свежие заплаты шифера. Смотрится такой ремонт, конечно, не ахти как эстетично, но главное – не течет.     
- Зимовать половина коммуны в вокзале будет, - сообщил тем временем Виталий Юрьевич. – А остальные – в домах по Привокзальной и на той стороне площади. Вон, видите, трубы дымят, а? Семнадцать печек из кирпича сложили, двадцать две буржуйки поставили. То есть мы все тут базируемся.    
- А сколько вообще коммун в городе? – поинтересовался Филатов.  
- Двенадцать, - пробасил председатель, вышагивая по площади. – В каждой по две-три тысяч человек. И есть еще группки единоличников, там народу тысячи полторы-две. Но это временное явления. В одиночку зиму не пережить. То есть все равно к нам придут. И мы примем – куда ж деваться.    
- А как вы решаете проблему преступности? – солидно спросил Ник.    
- А мы ее не решаем. Мы ее решили. Сразу. В один момент, то есть, - Виталий Юрьевич задрал бороду, шаг его стал четче, жестче зазвучал голос: - В первую же неделю расстреляли полтора десятка мерзавцев, по закону расстреляли, как положено, то есть. У нас прокурором товарищ Байкалов, он либеральничать не любит. Суд был, приговоры, как положено, да… И все, понял народ, что миндальничать с преступниками никто не будет. Теперь народная дружина за порядком следит, но это больше для проформы, видимость одна, то есть. Нету преступников. Вот так вот.    
Налетел легкий ветерок, но вместо ожидаемой свежести осеннего утра он принес густой, застарелый смрад. Ник поморщился.  
- Вы и свинарник успели построить? А свиней где взяли? Неужели хрюшки пережили Катаклизм?  
Председатель потупился.  
- Это… Это не свинарник. Это слоновая башня.  
Тут удивился даже Филатов.  
- Слоновая? У вас слоны есть?!  
- Я хотел сказать – из слоновой кости то есть, - поправился Виталий Юрьевич, и замолчал, но видя, что гости окончательно запутались, вздохнул и начал рассказывать.  
- Перед самой катастрофой у нас в городе съезд художников был. Ну, не съезд, а как это у них называется? А, вспомнил – конвент! То есть когда грянуло, часть народу успела уже разъехаться, а кое-кто остался. Гуляли они на закрытии крепко, ну, и не все, что называется, «в седле» были, да. Так вот, когда эти самые деятели очнулись, решили они, что все произошедшее – вы не улыбайтесь только – это специальная такая задумка Господа Бога, а точнее этого… Всемирного Мироздания. Или разума? В общем, не суть. Там еще слово было творческое такое… А, перфоманс Высших Сил, вот! Ну, а раз перфоманс, то и они, поскольку тоже творцы, должны поддержать и продолжить это дело. Заселились они в старую элеваторную башню, объявили ее храмом и твердыней свободного творчества, «Башней из слоновой кости» то есть, и начали творить…  
- Позвольте, - Филатов прикоснулся пальцем к носу. – А запах-то откуда?  
Председатель еще раз вздохнул.  
- Понимаете, эти художники, они как рассудили – раз Господь… Мироздание то есть, все привел в негодность – краски высохли, растворители всякие и прочая их живописная снаряга, то надо творить тем, что осталось в их распоряжении… Вот они и творят.  
- А что осталось-то? – не понял Ник.  
- Ну… Собственные экскременты, - очень тихо сказал Виталий Юрьевич. Было заметно, что ему стыдно.    
- Что-что?!  
- Дерьмо, Никита! – перевел Филатов. – Дерьмом они рисуют. Оттого и амбре такое.  
- Именно! – кивнул председатель. – Они, похоже, и до Катаклизма с головой не очень дружили. Мы, говорят, новые горизонты открываем. Пир, говорят, духа у нас и свобода творчества во всем то есть. Мы, говорят, здесь власть! Ну, вот и это… а потом пальцами размазывают. Народ на выставку зазывали.    
- И что народ? – Филатов покосился на Виталия Юрьевича. - Оценил?  
- А вы как думаете? – улыбнулся председатель.    
- И много их? – полюбопытствовал Ник.  
- Э-э… Сидюк, Жарковский, - начал загибать пальцы председатель. –Еськов, Валетов, еще кто-то на букву К, забыл фамилию… Бабы, то есть женщины, две, седые такие, морщинистые все… Всего человек восемь-девять, то есть.    
- Так, а чего вы их не выселите нахрен из города? Воняет же!  
- Они сказали… - опять несколько устыдившись, опустил глаза Виталий Юрьевич, – они сказали, что они – гении, достояние человечества, пророки новой эры то есть, а мы все – ограниченные обыватели и быдло, которым просто не дано понять всю гениальность их творческих натур и широту замысла. В общем, мы их оставили в покое и даже еду выделяем. Мы ж не звери…  
- Ничего не меняется, решительно ничего! – пробормотал Филатов. – Как проходимцы всю дорогу лапшу на уши людям вешали, так и вешают.  
И уже обращаясь к председателю, спросил:    
- А зимовать-то они как собираются?    
Тот не успел ответить – Ник, ухмыльнувшись, брякнул:  
- Да щели дерьмом замажут и назовут это инсталляцией. А как совсем холодно станет, к вам сюда полезут – «пустите нас, гениев, погреться».    
Миновав площадь, они пошли по очищенной от деревьев и кустов улице. Ник рассматривал дом, окна которого были заколочены дощатыми щитами.    
- Это для тепла, - пояснил Виталий Юрьевич. – Стекол не хватает. Здесь раньше торговый центр «Столичный» был, а теперь там у нас пенсионеры, что-то вроде дома престарелых то есть. Кстати, справа – это парк Победы. Мы и монумент уже ото мха очистили. А скажите, товарищи…  
Он замялся, посмотрел в сторону и глухим голосом спросил:  
- Как вы думаете, не нападут на нас эти омские милитаристы? Не пройдут по вашим следам, то есть? Нам воевать сейчас не с руки и вообще…  
- Виталий Юрьевич, я же вам объяснял, - проскрипел Филатов. – Во-первых, они там, в Омске, сами выгородили Судорогу за пределы своих границ и поставили вооруженные заслоны. Во-вторых, уверен, что способ перемещения по Судорогам известен очень ограниченному кругу людей…  
- Добре… А вот и бригада Спиридоновой, - удовлетворенно кивнув, указал Виталий Юрьевич на женщин, мелькавших в окнах одноэтажных строений. – Тут Привокзальный рынок был, шанхай такой, то есть, ларьки и палатки. Много всякого добра осталось, да. Решили подсобрать, пока снегом все пути-выходы не завалило, тару там, инструменты, посуду. Женщины – лучшие собирательницы, хозяйственницы то есть, - и вытянув толстую шею, он закричал таким густым басом, что Ник невольно отшатнулся в сторону: - Надежда! Эй, товарищ Спиридонова! Иди-ка сюда!  
- Иду, Виталий Юрьевич! – певуче отозвались из глубины рынка. – Здрассте!  
Спиридонова оказалась женщиной около тридцати, ладной и миловидной. Большие голубые глаза оттеняли пушистые ресницы, а когда она улыбалась, на щеках появлялись соблазнительные ямочки. В сапожках, узкой юбке до колен, армейском бушлате, туго подпоясанном мужским ремнем и кокетливом беретике на голове, Спиридонова напомнила Нику персонажа из какого-то военного фильма.    
- Вот, познакомься, Надежда, - Виталий Юрьевич указал на Филатова и Ника. – Наши гости, явились издалека. Имеют к тебе разговор.    
- Гостям мы всегда рады, - обаятельно улыбнулась женщина. – Слушаю вас, товарищи.    
Филатов ожидаемо взял быка за рога:  
- Моя фамилия Филатов, а это Никита. Надежда, опишите, пожалуйста, подробно того… высокого человека которого вы видели в Судороге.  
- Где?  
- В сиянии, - подсказал Виталий Юрьевич.    
Ник увидел, как на открытое лицо женщины словно бы набежала тень, глаза потухли, в них плеснул застарелый ужас.  
- И зачем вам это… - тоскливо пробормотала Надежда и поежилась, хотя на солнце было довольно тепло. – Ну, видала. И девчонки тоже. Только не человек это был вовсе…  
- И все-таки будьте добры – поподробнее, - мягко попросил Филатов.  
Надежда опустила взгляд, заговорила тихо, глухим, безжизненным голосом:  
- Это было в конце сентября. Тогда уже люди перестали в сияние ходить. Мы и сами не понимали, почему. Вроде там красиво, и теплее, чем везде – стены эти прозрачные, они словно ветер останавливают. На общем собрании коммуны даже решили там детский дом построить – ну, чтобы детишкам хорошо было. Площадку подготовили, разметку сделали... Но вот неуютно как-то сделалось там находиться, вы понимаете? Все время смотрит на тебя кто-то – это ощущение такое у всех. И страх. Как в детстве, когда у бабушки в деревне вечером из дома выйдешь, а вокруг темно, совсем темно, и понимаешь, что в этой темноте кто угодно может быть. Ты шаг с крыльца – а он тебя схватит и утащит. И никто ничем не сможет помочь, ни мама, ни папа, ни бабушка. Помню, забежишь обратно в дом, дверь закроешь на замок и вдруг слышишь за ней шаги. Кто-то подойдет к двери, постоит, подышит, потом царапнет осторожно – и уйдет. А ты стоишь ни живая, ни мертвая, даже пошевелиться от страха сил нет. Ой, вы извините, я просто хотела объяснить, какое ощущение тогда, в сиянии, было. Я не то, наверное, говорю?  
- То, именно то, - флегматично и деловито проскрипел Филатов. – Продолжайте, пожалуйста. Итак, конец сентября, в Судорогу уже никто не ходит, строительство детского дома заморожено, так?  
- Да, - кивнула Надежда, подняла на Филатова испуганные глаза и снова уставилась на носки своих щегольских сапожек. – Но надо было колышки собрать, ленты разметочные, инструменты – вот Виталий Юрьевич уже после работы нашу бригаду и отправил…  
- Было дело, - прогудел председатель, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок. – Тогда решение об отмене строительства детского дома приняли большинством голосов бригадиров на общем собрании. Анна Викторовна, учительница, она у нас всей научной частью заведует, календарь вот нам разработала, даты вычислила по дню осеннего равноденствия и вообще человек незаменимый, спасительница наша то есть, так вот она сказала: «Сияние – непонятное физическое явление, и мы не знаем, как оно влияет на человеческие организмы». Тогда и решили забор построить, отгородиться то есть. Ну, а со стройплощадки надо было все унести, материалы-то у нас в цене, вот я Надежду с девчонками ее и отправил. Не пропадать же добру, а? Надя, продолжай.  
- Пришли мы. Солнце уже почти опустилось, часов семь, наверное, было. Небо такое красное, помню, из-за облаков. Мы ленты с кольев сняли, лопаты, ломы собрали, стали колышки выдергивать. Вдруг Ленка, ну, Елена Спицына, говорит мне: «Я сейчас умру». Мы с ней к самой огненной стене подошли, дальше от других были. Я на Ленку посмотрела – а она вся белая, глаза во-от такенные и в них красное солнце отражается. И смотрит куда-то за меня, за спину мне, понимаете? А потом как сиганет! Все бросила и молча побежала. Я стою и повернуться не могу – страшно. А девчонки далеко, метров семьдесят там. Ленка к ним бежит, но не орет, и никто внимание-то на нее не обращает. А потом…  
Надежда сбилась, замолчала, тяжело вздохнула и вытащила из-за пазухи пластиковую бутылочку с водой – после Катаклизма такими обзавелись едва ли не все выжившие; бутылочки заменяли фляжки.  
- Вы извините, что-то в горле пересохло…  
Филатов терпеливо ждал, Виталий Юрьевич по-прежнему покачивался с пятки на носок, Ник бродил поодаль, внимательно вслушиваясь в рассказ женщины. Ему было не по себе.  
Напившись, Надежда убрала бутылочку и начала рассказывать дальше:  
- А потом он мне сказал: «Повернись!».    
- Словами сказал? – быстро спросил Филатов.  
- Нет, нет, - Надежда помотала головой, как школьница. – Без голоса вообще. Но я поняла. И повернулась. Смотрю – а он стоит за стеной. Шагов пятнадцать, наверное, до него. Высокий, голова маленькая такая и как бы вытянутая вверх. И смотрит на меня. А я – на него. Ни лица я не запомнила, ни одежды. Только вот этот взгляд, как будто щупальца какие-то холодные мне в голову просунулись и там шевелятся. Ох, даже сейчас страшно вспоминать… Он же мне сказал потом: «Иди ко мне», понимаете?! И я пошла. Я как робот была. Если бы Ленка не заорала…  
- То есть Спицына все же подняла тревогу? – уточнил Филатов.  
- Да. Она до девчонок добежала и у нее истерика началась. Ну, тогда все и увидели его и как я к нему иду. Девки у нас в бригаде – оторва на оторве, слава Богу, лопаты да ломы похватали и кинулись меня спасать. Ленка их напугала здорово… А может и не Ленка, а он… От него страх как круги по воде расходился, понимаете? В общем, он засвистел. Очень громко, резко, сильно так. У меня ноги подкосились, голова кругом пошла и… и вырвало даже… А он руку поднял, а она длинная у него, помахал мне и ушел…  
- Куда?  
- Не знаю, - пожала плечами Надежда. – Куда-то ушел. Девчонки сказали – через стену прошел и исчез. Я в себя-то только ночью пришла, дома, ну, в вокзале в смысле…  
- Хум-полен    , - тихо сказал Филатов и на Ника от этого непонятного слова повеяло такой жутью, что во рту сразу сделалось сухо, а ладони стали влажными. – Все сходится. Спасибо вам, Надежда, и извините, что заставили вас снова пережить такое…  
- Ничего, если для дела надо… - женщина нашла в себе силы улыбнуться, махнула рукой и вдруг схватила Филатова за отворот плаща и закричала, выкатив страшно побелевшие глаза: - Кто это был?! Кто?! Вы знаете? Он придет еще?! Придет, да? За мной придет?!  
- Нет, - осторожно отдирая руки Надежды, сухо ответил Филатов. – Он просто посмотрел – и все. Он не любит, когда много людей. Не бойтесь, вы вне опасности. Вы нам очень помогли, Надежда. Еще раз извините. Виталий Юрьевич, пойдемте.    
Надежда заплакала, стащила с головы беретик и уткнулась в него носом. Ник хотел помочь, утешить, но Филатов зыркнул на него рыбьим глазом и кивнул – пошли, мол. От зданий рынка к бригадиру бежали обеспокоенные подруги.  
- Чаем ее напоите! – гаркнул Виталий Юрьевич и сердито сказал Филатову: - Что ж вы, а? Объяснили бы толком – кто, что… Вон до чего человека довели!  
- Нет, - покачал тот головой. – Если я начну объяснять… Во многом знании – много печали.  
- Меньше знаешь – крепче спишь, - непонятно почему поддакнул Ник.    
Ему самому было очень любопытно – с кем столкнулись на пустыре у четвертой линии Судороги Надежда Спиридонова и ее девчонки, кто такой «хум-полен» и почему от всей этой истории несет таким первобытным, нутряным ужасом, но задавать вопросы сейчас, при председателе, Ник постеснялся. Придет время – и он все узнает.    
- Ну и ладно, - неожиданно легко согласился Виталий Юрьевич. – Пойдемте, скотный двор посмотрим, а потом обедать, да?    
- Скотный двор – это хорошо, - Филатов посмотрел на Ника. – Но нам пора и честь знать. Вы обещали с припасами помочь…  
- Поможем, а как же, - с заметным облегчением загудел председатель. – Тут никаких загвоздок нету, то есть продовольственную проблему мы решили раз и навсегда.    
Ник хотел спросить – как, но вдруг понял, что, в общем-то, при той организации хозяйства, как в барнаульских коммунах, принципиально решаемы вообще любые задачи. «Они скоро и самолет в воздух поднимут, - решил Ник. – И все ведь только потому, что к власти в самом начале не прорвался человек типа казанского Аслана или омского мэра. Наверное, молодежи в Барнауле даже немного скучновато, не зря же Гошка сбежал отсюда, но только такая вот позитивная, хозяйственная скука и позволит человечеству выжить. А нам, Филатов прав, пора дальше».    
Зачем, почему – Ник и сам не очень-то понимал. Конечно, нужно найти ответы на вопросы: «Что такое Катаклизм?», «Что делать с Судорогами?» и «Не случится ли этого вновь?», но прав ли Вечный Немец, отправивший их в Париж? И почему он не сказал, как выбирать маршрут при переходе из Судороги в Судорогу? Наконец, что за тварь, умеющая залезать в чужие мозги, бродит по ним и пугает людей до полусмерти одним фактом своего появления?    
«А не с этим ли существом я разговаривал в Омске? - обмирая, подумал Ник. – И до того – в Казани? Получается, он может выходить из Судорог? И ему что-то от меня надо…»  

Глава десятая

Прощание с Барнаулом вышло коротким и даже скомканным. У сторожки бабы Оли Филатов еще раз проверил, хорошо ли уложены в рюкзаки свертки с вяленым мясом, рыбой, упаковки с армейскими галетами долговременного хранения, бутыли с водой, одежда и патроны. Ник сидел на скамейки, подставив лицо неяркому октябрьскому солнышку и гадал, сколько дней – а может и недель или месяцев – их жизни сожрет Судорога при переходе.  
Чирикали воробьи, где-то обиженно лаяла собака. Баба Оля косолапо топталась рядом с Филатовым, делясь с ним рецептами травяных чаев. Поодаль стояли, переговариваясь, основательный Виталий Юрьевич, его заместитель по общим вопросам, упитанный крепыш в очечках Михаил Александрович Бабкин, несколько женщин, имена которых Ник забыл сразу же после того, как услышал, и застенчиво улыбающийся Гошка. Его, под ответственность Виталия Юрьевича, мать отпустила проводить гостей.  
- Иди, присядем на дорожку, - махнул парнишке Ник.    
Гошка подошел, грустно посмотрел на скамейку и развел руками.  
- Я лучше постою.  
- Чего, родители воспитательную беседу с применением весомых аргументов провели? – усмехнулся Ник.  
- Типа того, - шмыгнул носом Гошка. – Но я все равно еще куда-нибудь спутешествую! Интересно же… - она замялся и вдруг выпалил: - А это… возьмите меня с собой, а? Ну, вам же нужен разведчик там и чтобы караулить…. Я же вас спас!  
- Спас, - согласился Ник. – Но извини, брат, не можем мы сделать тебя счастливым, а твоих родителей несчастными. Неправильно это – когда вот так, за чужой счет.    
- Фигня! – презрительно скривил губы Гошка.  
- Вырастешь – поймешь, - вздохнул Ник и поднялся. Филатов уже нагрузил на себя рюкзак, повесил на плечо «Хеклер-Кох». – Давай пять, Гошка. Бог даст – свидимся.  
- Пока, - не глядя на Ника, пробурчал Гошка, сунул холодную ладонь и, сгорбившись, побрел к Филатову.    
Попрощавшись с остальными, Ник и Филатов в последний раз обернулись на щит «Барнаульская жилищно-трудовая коммуна № 3. Добро пожаловать!» и вышли за ворота. Створки с грохотом захлопнулись у них за спинами, лязгнул замок.  
- Вот и все, - сказал Ник. – Даже уходить не хочется. Прямо идиллия, остров Утопия.  
- За сторожкой еще одно помещение, там дежурная смена охранников, - проскрипел Филатов. – Ты просто не заметил. Десять человек, все с автоматами. Народная дружина патрулирует город днем и ночью. За отказ выходить на работу человек решением общего собрания отправляется в штрафные бригады, на самый тяжелые участки. Провинившихся по субботам порют плетьми. Это то, что мне удалось узнать за то время, пока мы тут были. А ты говоришь – Утопия…  
Нику почему-то стало стыдно. Выходит, он принял весь Баранульский коммунальный рай за чистую монету, забыл об осторожности, осмотрительности и…  
- Я думал… - начал он.  
- Думать мало, - перебил его Филатов. – Нужно еще уметь видеть, анализировать и делать выводы. Не злись только.    
- Я не злюсь, - буркнул Ник и вспомнил разговор с Гошкой, произошедший еще в Омске:  
- Ник, а кто у вас главный? – с детской непосредственностью спросил тогда Гошка. – Ну, ты или этот…    
- Никто, - убежденно ответил Ник. – Мы напарники, понял? Свободные люди. У нас нет главных.  
«А ты сам-то в это веришь? – немедленно прозвучал в голове знакомый насмешливый голос: - Напарники… только ты-то идешь туда, куда надо Филатову, а вот пошел бы он туда, куда надо тебе – это бо-ольшой вопрос…»  
Ник скрипнул зубами, но больше ничего говорить не стал. Филатов шел впереди, полы его плаща мерно колыхались над примороженной землей. Так в молчании, они прошли через три линии и остановились перед точкой перехода.    
Неожиданно на память Нику пришли события последнего дня в Казани. Тогда он тоже оказался перед неизбежным выбором и невозможностью что-то изменить по своему желанию…  

Ретроспекция. Казань. Август. 
Слева и впереди высятся серо-зеленые трех- и четырехэтажные больничные здания – широкие окна, плоские крыши. Кое-где к стеклам изнутри приклеены листы бумаги с номерами палат. Тишина. Над нагретым асфальтом дрожит марево. Ник поднимает голову и видит наверху еле заметное желтоватое сияние. Все верно, пятая линия намного меньше предыдущих и похожа на купол, полусферу, накрывающую РКБ.  
Из тягача доносятся звуки работающего стартера – Юсупов пытается завести неожиданно заглохший мотор. С десятой попытки это ему удается. МТ-ЛБ проползает еще несколько метров и снова глохнет. Но Ника это не волнует. Он смотрит на темные окна больницы и думает о том, куда делись все пациенты и медперсонал.    
- Все! – кричит ему Юсупов, выбравшись следом за Эн, Цапко и Халом из тягача. – Эта… отъездились.    
- В обратку он пойдет, - говорит Ник.  
- Почему ты эта… так думаешь?  
- Я не думаю, я знаю, - убежденно отвечает Ник, не отрывая глаз от окна на втором этаже.  
- Ты че там увидел? – спрашивает подошедший Хал.  
- Не пойму никак…  
И тут из глубины комнаты за стеклом медленно, как в компьютерной игре, начинает проявляться нечто… Желтое пятно, размазанное, нечеткое, оно постепенно приближается к окну. Эн вскрикивает. Цапко пятится к тягачу. Ник слышит, как Хал лязгает затвором и тихо говорит ему:  
- Только не стреляй…  
Пятно обретает силуэт, превращается в человеческую фигуру. Бледное, безжизненное лицо, белый халат, черные провалы глазниц, распяленный в немом крике рот. Приблизившись вплотную к стеклу, эта жуткая маска смотрит на людей внизу, затем начинает отдаляться, тая в полумраке.  
- Может быть, надо попробовать войти туда, - неуверенно говорит Цапко. – Может быть, ему… ей… нужна помощь?  
- Там никого нет, - отвечает Ник.  
- Но мы же видели… И ты сам.  
- Там никого нет, - повторяет Ник. - Это просто изображение. Как в кино. Но нам нельзя тут задерживаться. Надо идти к шестой линии.    
У стены на асфальте лежит белый больничный халат. Прямо за ним начинается граница шестой линии. Она выходит из-за здания и огненным полукругом отсекает главный корпус РКБ. Что там, внутри, разглядеть очень трудно. Ник останавливается, разводит руками.  
- Ничего не видно. Глаза слепит.    
- Идем? – тихо спрашивает Хал.  
- Разве у нас есть выбор? – пожимает плечами Ник и первым шагает в золотое пламя.  
Время исчезает. Ник понимает это, но не может объяснить, что происходит. Просто он оказывается где-то вне времени. Его взгляду, скорее внутреннему, открывается странный мир, «зависший» в доле секунды от обычного. Параллельная вселенная. Иное измерение. Здесь нет привычных форм и красок, здесь царствуют иные цвета и объемы. В колышущемся нигде сверкают то ли звезды, то ли ядра атомов, несущиеся непонятно откуда – и неведомо куда. Вкруг них мчатся по вытянутым орбитам не то планетоиды, не то невидимые и неведомые ученым частицы. Их траектории трассерами режут еще более экзотические порождения этого удивительного мира. Ник вспоминает когда-то слышанные слова, которые явно имеют отношение ко всему тому, что он сейчас видит, но звучащие для него совершенной абракадаброй: кванты, нейтрино, мезоны, бозоны…  
Конечно, он проходил физику в школе: делал лабораторные, решал задачи, заучивал постулаты Нильса Бора, законы Ома и Ньютона, уравнения Бернулли и Ломоносова-Лавуазье. Но кроме архимедовского «на тело, погруженное в жидкость, действует сила…» в памяти, по сути, ничего не осело, не задержалось. Даже строение атома Ник помнил очень приблизительно – вроде бы в центре протон, вокруг летают электроны, причем они одновременно являются и частицей, и волной. Еще есть какие-то «спины», что-то с чем-то соединяется, куда-то летит…  
Озираясь, Ник с досадой понимает, что по сути он – папуас, дикарь, варвар, наблюдающий за работой, скажем, электрического генератора. Перед ним в абсолютной тишине, в стерильном вакууме, происходят драматичнейшие столкновения. Вспышки холодного огня озаряют все вокруг, пламя волнами всех цветов радуги расходится в стороны, чтобы через миг исчезнуть в сполохах новых беззвучных взрывов.  
Нику кажется, что он заглянул за подкладку Вселенной, попал на запретную территорию, в служебное помещение, куда посторонним вход категорически запрещен. Он ничего тут не понимает, но даже то, что он вообще увидел эту адскую кухню, уже достаточно, чтобы покарать любопытного.  
Вот только кто будет карать?    
И как?    
И чем?    
- Нет, - говорит Ник, не слыша собственного голоса, - врете, господа физики и лирики. Букашку, проползшую по капоту стоящего автомобиля, никто не карает. Главное – чтобы она проползла быстро. И незаметно.    
И он покидает бесконечное нечто, просто делая шаг вперед. Покидает – и оказывается за шестой линией, у угла девятиэтажного здания, облицованного по цоколю плиткой приятного оливкового цвета. Резко повернувшись к остающимся за золотой огненной стеной спутникам, Ник кричит:  
- Бегом! Эту границу надо пересекать только бегом! Быстро, быстро!  
Первым рядом с ним оказывается Цапко. Фельдшер ошарашено мотает головой, трет красные глаза, спрашивает:  
- Что это было?    
Ник не отвечает – а что он может ответить? Указав за угол, он идет туда. Хал, Эн и Юсупов появляются одновременно и бегут прочь от огненной стены.    
Дождавшись всех во внутреннем дворе РКБ, Ник оглядывается. За шестой линией очень много движущихся объектов. На бетонных колоннах дрожат плазменные шары. Стена здания время от времени идет волнами и из нее выглядывают каменные иглы, словно там, в глубине ожившей материи, прячутся гигантские морские ежи. Кабели над головой извиваются, как змеи. Воздух потрескивает. Но это все ерунда, это они уже проходили за второй линией и это – не страшно, главное только ничего не трогать руками и не делать резких движений.    
Седьмая линия живым янтарным куполом накрывает въезд в подземные помещения больницы. Он совсем маленький, этот купол – метров сорок в диаметре. «Седьмая линия убила меня», - вспоминает Ник и идет туда.    
- Децел тормози, блин, - говорит за его спиной Хал.  
Он дышит тяжело, точно только что пробежал кросс по пересеченной местности. Ник поворачивается, смотрит на него, на Эн, на Цапко и Юсупова.    
- Нам нельзя останавливаться!  
- Лезть на рожон эта… тоже нельзя, - Юсупов чешет затылок. – Ты же помнишь, что рассказывал Филатов.  
Посмотрев на Цапко, Ник спрашивает:  
- Где хранилища с вакциной?  
- Там, - неуверенно кивает на переливчатый янтарный купол фельдшер. – На нулевом этаже.  
- Другой вход туда есть?  
- Должен быть.    
- Тогда давайте искать. Обойдем здание по пери…  
Договорить Ник не успевает – реальность вокруг искажается, все прямые линии словно бы расслаиваются, распадаются на пласты, как в компьютерной трехмерной модели. А потом они видят человека. Он идет прямо сквозь то, что еще минуту назад было бетоном, кирпичом, стеклом, идет не спеша, даже устало. Человек одет в грязную военную форму, у него большая круглая голова, лысина, крупный нос и маленькие, прижмуренные глаза. В руке он сжимает вилы. Такие знакомые, филатовские вилы.    
- Бабай, - пораженно вскрикивает Эн и пятится.  
Ник и остальные тоже отступают, не сговариваясь, выставляют стволы автоматов. Дело в том, что идущий прямо на них Бабай может свободно заглянуть в окно четвертого этажа – росту в нем никак не меньше десяти метров.  
- Эй! – кричит Хал. – Абзы     ! Слышишь меня?  
Бабай не слышит. Мерно переставляя ноги, он идет и идет через расслоившуюся реальность к янтарному куполу. Ник еле успевает отскочить – огромная ступня, обутая в армейский ботинок, опускается на асфальт совсем рядом.  
- Он… он живой? – спрашивает Эн.  
- Может, это галлюцинация? – неуверенно предполагает Цапко.    
Дойдя до купола, Бабай останавливается. Он лишь чуть-чуть, на какие-нибудь пару метров, ниже выпирающей из земли полусферы. Медленно, словно преодолевая вязкое сопротивление, Бабай оборачивается, но смотрит не на людей, а куда-то вдаль. Потом он поднимает вилы и вертикально вонзает их в землю с таким расчетом, чтобы два зубца оказались внутри купола…  
Потом весь остаток дня они таскали к тягачу лекарства, вакцины, упаковки одноразовых шприцов и ящики, в которых булькали бутыли с физраствором.    
- Стрептомицина еще шесть коробок! – орал Цапко в распахнутые двойные двери, откуда веяло холодом. – И тетрациклина.    
- А бицилин брать?    
- Обязательно! Против воспалительных процессов в мочеполовых органах он очень эффективен.  
Конечно, львиную долю всех медикаментов составляли противочумная вакцина и антибиотики, которыми лечат чуму – стрептомицин, хлорамфеникол, тетрациклин. Но помимо них Цапко набрал кучу всевозможных медикаментов, а когда Ник попытался урезонить аппетиты фельдшера, отбрил его с чисто докторской безаппеляционностью:  
- У меня больных полный город! Всё берем, всё!  
Проходит несколько часов. Наконец Цапко понимает, что больше на МТ-ЛБ погрузить нельзя. По пояс голый Хал притаскивает из хранилища последнюю коробку с детскими витаминами. Фельдшер штык-ножом вскрывает ее и высыпает весело дребезжащие баночки с яркими этикетками прямо в командирский люк.    
- И под ноги, под ноги смотрите! – наставляет он Ника и остальных. – Не дай Бог подавите.  
Ник свешивается в люк, усмехается. Тягач забит лекарствами под завязку. На сидении стрелка лежат плоские коробки с желтыми наклейками.  
- Если что случится, как я огонь вести буду? – спрашивает он у Цапко.  
- На коленочки положишь, - ничуть не смущаясь, говорит фельдшер. – Всё, поехали, поехали!    
- Сейчас, - Ник спрыгивает с тягача, идет к главному зданию.    
Юсупов, Эн и Хал устремляются следом. Цапко недоуменно смотрит им вслед, потом до него доходит, и он срывается с места и бежит, громко топая сапогами.    
Все пятеро подходят к черному кругу копоти на асфальте. Из центра его торчат вилы, тоже черные, обугленные. Рукоятка сгорела. Это все, что осталось от Бабая.  
- Может, он еще живой? – спрашивает Хал. – Мы же думали, блин, что он погиб, а он вона как… Ходит где-нибудь там…    
- Нет, - твердо говорит Ник. – Не ходит. Он умер. Совсем. Умер, чтобы мы были живыми и спасли остальных.    
- Откуда ты знаешь? – Эн смотрит на Ника и он понимает, что девушка очень недовольна его словами.  
- Знаю. Объяснить вот не могу.  
- Здесь эта… тоже произошло что-то вроде разрядки двух полей, - пытается объяснить Юсупова. – И было искажение оптической…  
- Не надо, Вилен, - останавливает его Ник. – Не нашего это ума дела. Но когда-нибудь мы обязательно разберемся, кто, зачем и каким образом это сделал и как нам все это прекратить. А сейчас давайте выдвигаться, нам надо до темноты попасть в Цирк.    
…Филатова Ник замечает у границы второй линии. Силуэт в длинном плаще причудливо искажается, и кажется, что он пляшет какой-то народный танец, размахивая руками и приседая. Тягач пробивает полупрозрачную стену и останавливается.    
- Что-то случилось? – спрашивает Ник.  
Филатов опускает руки.  
- Все, конец! – скрипит он. – Они идут сюда. Они… крестный ход… сюда!  
- Кто? Какой еще крестный ход? – наперебой спрашивают все.  
Подойдя к тягачу, Филатов опирается на гусеницу.  
- Монах собрал всех. И людей из Цирка, и из других общин. Больных, здоровых – всех! Он сказал им, что здесь, в Червоточине, находятся райские врата. И что все, кто хочет спастись, должны идти крестным ходом и просить апостола Петра пропустить их.  
- Какого еще Петра? – Ник спрыгивает на землю. – Они что там, с ума сошли?  
- Хуже. И они несут с собой даже умерших.  
- Что?! – страшно кричит Цапко. – Идиоты! Это же стопроцентная вероятность заражения…  
- Зачем? – не понимает Ник.  
- Чтобы исцелить и оживить.  
- Бред!  
Хал растерянно моргает, потом говорит:  
- Бред – это там, где мы были, блин.    
- Далеко они? – спрашивает Ник.  
Филатов тяжело дышит, у него дергается небритая щека.  
- Танковое училище прошли, - скрипит он. – Через полчаса самое малое будут здесь.  
- Идиоты, какие идиоты, - сокрушается Цапко, по-бабьи всплескивая руками.  
Он бродит вокруг тягача, нелепый, рассерженный и потерянный одновременно.  
- Что же теперь будет? – громко спрашивает Эн.  
- Ничего не будет, - резко поворачивается Цапко. – Понимаешь, девочка? Ничего… Тотальное заражение. Они там…. – фельдшер машет рукой в сторону города, - уже все покойники. Если не соблюдать карантинный режим, смертность при чуме достигает девяноста процентов.  
- И их никак нельзя вылечить? – напряженным голосом интересуется Ник.  
- Если мы провакцинируем всех, изолируем больных и начнем их немедленное лечение, можно будет взять ситуацию под контроль. Но надо…  
- Я знаю, что надо делать, - говорит Ник и забирается на тягач.    
Он встает там во весь свой немаленький рост, достает бинокуляр и надолго застывает, разглядывая заросшую дорогу, ведущую в город.    
- Ну, и че ты придумал? – Хал дергает Ника за штанину.    
- Увидишь, - коротко бросает Ник, не отрываясь от бинокуляра.  
Спрыгнув с брони, Ник широкими шагами движется навстречу уже хорошо различимой на опушке леса колонне. Сзади что-то кричат, но он не оборачивается. Разнотравье, которым заросло поле, доходит Нику до пояса. Он идет быстро, и кудрявые головки полыни хлещут по прикладу автомата, по ремню, по фляжке и брезентовому подсумку.    
Ветер доносит до Ника звуки сотен голосов, поющих одно и то же, одну и ту же фразу:  
- Господи милосердный, спаси и помилуй нас…  
- Никто не даст нам избавления, ни Бог, ни царь и не герой    … - шепчет Ник.    
Он не помнит, откуда эти строчки, они как-то сами собой возникают в памяти .    
А потом Ник замечает Монаха. Огромный, в развевающемся белом одеянии, на котором контрастно выделяется черная, широкая и длинная борода, высоко подняв крест, он шагает впереди всех и его колокольный бас гремит над лесом, над полем, заглушая все прочие звуки.    
- Господи милосердный, спаси и помилуй нас…  
Ник поднимается на небольшую возвышенность, холмик, поросший чертополохом. Колючие растения уже отцвели и теперь головки сорят пушистыми семенами. Ник случайно задевает их и по ветру летят невесомые комочки, похожие на хлопья снега.  
Снег – это зима. Ник останавливается. Он думает о зиме, о том, увидит ли он когда-нибудь ее, вдохнет ли морозный воздух. Почему-то это кажется ему сейчас очень важным – зима.    
Толпа общинников приближается. Между нею и Ником – не более двухсот метров. Хорошо видны самодельные хоругви и кресты, которые они несут. Острое чувство жалости сдавливает грудь Ника. Ему жаль этих людей, жаль себя. Все очень нелепо, неправильно, гнусно. Ему предстоит сделать то, чего делать нельзя, за что наказывают, даже казнят. Но при этом в душе Ника живет четкая уверенность в том, что осуществить задуманное необходимо. Отчасти это будет медицинская процедура. Ампутация. Наверное, хирург, отрезающий молодому, сильному человеку ногу или руку, тоже терзается в нравственном выборе, ведь он фактически калечит больного, спасая ему при этом жизнь.  
Но у хирурга все просто – удалив пораженную конечность, он почти на сто процентов уверен, что его пациент выживет. У Ника такой уверенности нет. Есть только вера в правоту своего решения.    
Усмехнувшись – надо же, опять он столкнулся с дилеммой веры и правоты – Ник поднимает автомат. Один выстрел, всего один.    
А может, все проще? И нет никакого противостояния хорошего зла и плохого добра? И жизнь – действительно миг между прошлым и будущим? Ник упрямо мотает головой, трет костяшками пальцев внезапно заслезившиеся глаза. Вся эта философия хороша, когда ты сидишь в уютном кресле с бокальчиком хорошего вина. Теории, гипотезы, идеи…    
А сейчас, здесь, на этом холмике, поросшем чертополохом, как раз и есть жизнь, настоящая, реальная. И ее движут поступки. «Боишься – не делай. Делаешь – не бойся     », - кажется, так.  
Ник расставляет ноги, как учил подполковник Новиков, вжимает в плечо приклад автомата…    
- Стой! – раздается за спиной срывающийся голос Эн. – Ник! Никита… Не надо!  
…Могилу Монаху вырыли на том самом холмике, откуда Ник стрелял в него. Но это случилось уже вечером. Весь день Цапко и добровольцы делали прививки общинникам, кололи антибиотики заболевшим. Поле на краю Судороги превратилось в госпиталь под открытым небом. Никто уже не надевал маски – смысла в них не было никакого.    
Ник все это время просидел возле МТ-ЛБ в обнимку с автоматом. Он смотрел в небо. К нему никто не подходил, не разговаривал.    
Когда начинает темнеть, на поле вспыхивают многочисленные костры. На тягач грузят самых тяжелых больных, в основном детей, и Юсупов увозит их в Цирк. Цапко обходит костры один за другим, разговаривает с людьми, дает советы. За ним по пятам тенями движутся Анна Петровна и бригадир рыбаков Заварзин. Фельдшер убеждает общинников остаться на поле до утра. Ему задают множество вопросов, главный из которых – сумеет ли он остановить болезнь.    
Ник слышит ответы Цапко, осторожные, взвешенные, но полные оптимизма. Он вздыхает. Да, все получилось именно так, как Ник и предполагал – после смерти Монаха люди словно очнулись. Нет, поначалу они, конечно, попытались убить его, Никиту Проскурина, но Юсупов подогнал тягач к холмику и Цапко, взобравшись на башню, закричал, что они добыли вакцину, что за золотистыми стенами Судороги нет никакого рая…  
Дело сделано. Мавр может уходить. Уходить потому, что никто и никогда не простит Нику смерти Монаха. Он, Монах, хотел как лучше. Хотел искренне, от всего сердца. Не знал, а хотел. А Ник его убил. Потому что тоже хотел, как лучше. Смешно, конечно. Но это жизнь, она так устроена.    
Ник где-то читал, что на самом деле самым главным учеником Христа был Иуда. И что он принял на себя самое тяжелое и главное бремя – грех предательства, позволивший учителю стать Спасителем. Принял осознанно, из любви к тому, за кем шел, кому верил.    
А кому верит он, Ник? Себе? Еще утром он был убежден в этом. Но после того как третья пуля, вылетевшая из его автомата, попала в грудь Монаху и тот упал, выронив крест, вера эта исчезла.    
Ник больше никому не верит. И ни на что не надеется. Что остается? Просто жить. Обустраивать новый мир, что лежит вокруг. Пахать, сеять, строить, возрождать, чинить, воевать. И медленно, по капельке, копить в себе новую веру – в будущее, в людей, в себя и в Бога.    
Так будет. Но потом. А сейчас ему предстоит дальняя дорога. Утром Ник уйдет из города. Уйдет вместе с Филатовым на запад, в сторону далекой Москвы. Нужно обязательно выяснить, что там происходит. Нужна информация, нужна связь с другими городами.    
Ник принимает решение и ему становится легче. В голове звучат слова песни, которую пел Филатов бездну времени назад в Доме Кекина:  
И тут уж нечего спорить. Пустая забава - споры.  
Когда улягутся страсти и развеется бранный дым,    
Историки разберутся - кто из нас мародеры,  
А мы-то уж им подскажем! 	  
А мы-то уж их просветим!  
Ник вздыхает и смотрит на Эн и Хала, сидящих возле одного из костров. Они о чем-то говорят, склонив друг к другу головы. Что ж, Ник не держит на них зла или обиды. Если у его воспитанницы и этого парня что-то получится – он не против. Как говорится, совет да любовь.    
Филатов неслышно подходит к Нику, садится рядом на траву.  
- Нам надо взять с собой универсальный набор медикаментов, - скрипит он.  
Не поворачивая головы, Ник отвечает:    
- Только не много. Самое необходимое. Приготовьте воду, патроны и гранаты. И какие-нибудь теплые вещи – сейчас по ночам холодно.  
Филатов некоторое время сидит рядом, потом встает и уходит. Солнце садится за зубчатую стену леса на западе. На небе высыпают яркие звезды. Ник откидывается на спину, подтягивает к себе автомат и закрывает глаза.    

***  

Все это было совсем недавно, буквально несколько дней назад, а выходит, что благодаря темпоральным искажениям времени прошло уже больше месяца.    
- Филатов, - Ник выдержал паузу, дождавшись, когда его спутник повернет голову, и спросил: - А ты кто? Ну, вот вообще, на самом деле? Ты ни разу не говорил, где работал или служил, чем занимался – и вообще… Кто ты?  
Тонкие губы Филатова раздвинула знакомая змеиная улыбка.  
- Ты знаешь… - проскрипел он и тоже сделал паузу, а потом закончил фразу: – Ровно столько, сколько тебе нужно знать.  
- Филатов, - снова позвал Ник, закипая. – Пошел ты в…  
- Мы оба уже давно там. То есть тут. В месте, куда ты меня послал, - перебил его Филатов. – И все, хватит истерить. У нас нет на это ни времени, ни возможностей. А ответы на вопросы по поводу того, кто и зачем ходит по Судорогам, мы будем искать потом. Это очень сложно и нам сейчас не нужно. Та женщина, Надежда, просто оказалась не в том месте и не в то время. Мы с тобой постараемся избежать ее участи…    
- А что, ей разве что-то угрожает? – удивился Ник.  
- Она обречена. И постепенно сойдет с ума, - тихо, безо всякой интонации произнес Филатов. – Страх разъест ей мозг, как ржавчина. И никто не в силах что-то сделать, против такого воздействия нет лекарства.  
Ник мгновенно облился холодным потом – выходит, и он тоже обречен, ведь ему пришлось столкнуться с неведомой тварью дважды! С трудом сглотнул, Ник заозирался, словно проклятый хум-полен стоял у него за спиной, и через силу задал еще один вопрос:  
- А если мы… ну, ты или я… его встретим? Что делать?  
- Не боятся, - просто сказал Филатов. – Все, забудь об этом. Нас ждет Париж, кафе-шантаны, круасаны и жареные каштаны. Осталось только пожелать. Знаешь, о чем мечтал Михаил Илларионович Кутузов?  
- Ну?  
- «Хоть одним глазком взглянуть бы на Париж», - Филатов скупо улыбнулся.    
Ник фыркнул.  
- Шутка - так себе варенице. Но как мы попадем в Париж? Перебирать Судороги всей жизни не хватит.  
- Мальчишка сказал, что нужно просто захотеть, - Филатов потер подбородок. – Попробуем?  
Ник рассмеялся. Это походило на шизофрению. Похоже, проклятие хум-полена начинало действовать.  
- Дурдом. Я не верю.  
- Варианты? – вопросительно приподнял бровь Филатов.  
- Да ладно…  
- «Нужно очень-очень захотеть», - напомнил Филатов слова Гошки. – Причем хотеть придется тебе.  
- Почему? – теперь пришла очередь Ника спрашивать.  
- Я давным-давно научился подавлять свои желания и эмоции.  
- И что?  
Филатов вздохнул.  
- Я разучился хотеть, Никита. Полная победа разума над чувствами. Смешно?  
- Да какой уж тут смех…    
Ник закрыл глаза и представил Париж таким, каким видел его в кино – синее небо, железная елка Эйфелевой башни, сросшиеся фасадами дома с небольшими балкончиками, мосты над Сеной, шпили и башни средневековых соборов, химеры Нотр-Дама…    
Он шагнул в стену, не открывая глаз и не сомневаясь, что Филатов тут же последует за ним. Чтобы попасть в одну точку, нужно было держаться не более чем в метре друг от друга – об этом их предупредил еще Вечный Немец.  
Под ботинком Ника что-то хрустнуло. «Круасан», - подумал он и улыбнулся. Аромат свежего кофе защекотал ноздри. Пора было открывать глаза. И тут за спиной удивленно охнул Филатов…  

Глава одиннадцатая 

Вначале Ник увидел столб, торчащий посреди подозрительно знакомой площади. К столбу колючей проволокой был примотан какой-то полутораметровый черный, бесформенный кулек, чадящий едким дымом. Именно эту гарь Ник и принял за запах кофе. Повсюду лежал снег, с серого неба порошило. Голые деревья справ и слева закрывали обзор, но именно там, где Ник и ожидал, над ними торчал шпиль церкви, правда, лишившийся креста.    
И церковь эта называлась Спаса Нерукотворного образа.  
И находилась она не в Париже.    
- Твою мать, - с чувством выругался Ник.    
- Обернись и посмотри назад, - посоветовал из-за спины Филатов.  
Ник вздохнул. Он знал, что находится позади него.  
Река Ангара. Та самая единственная река, вытекающая из самого чистого и глубокого пресноводного озера планеты. Та, на которой стоит его родной город.  
Ник повернулся – и невольно задрав голову, вскрикнул не столько от изумления, сколько от ужаса.    
Это было невозможное и удивительное зрелище. Центр местной Судороги пришелся на средину реки, и, судя по всему, Судорога оказалась «злой». Ее каприз исказил гравитацию так, что огромная, широченная, многоводная красавица Ангара всеми своими миллионами кубических метров байкальской воды взмыла в воздух, выгнулась там километровой аркой, под которой и вокруг которой полыхали скрученные лентой Мебиуса прозрачные огненные стены. Бутылочно-зеленая вода, переливаясь, просвечивала сквозь золотые сполохи – и при этом продолжала течь, бурлить, выплевывать длинные пенистые языки, закручиваться в водовороты…    
- Она в гору течет, - только и смог выговорить Ник.  
- А потом с горы, - согласился Филатов. – Интересно, снизу пройти можно?  
Снизу – это под исполинской водяной аркой. Там было сумрачно, но судя по всему, сухо. Дрожащий воздух, накладывающиеся друг на друга линии Судороги – все это мешало разглядеть, что там, на бывшем дне реки. Ник подумал - а что было бы с ними, окажись точка перехода где-нибудь там, в месиве из воды, огненных стен и гравитационных полей? Нарисовавшаяся в воображении картина не внушила ему оптимизма.    
- Так и в фарш превратиться недолго, - пробормотал он.  
- Или в отбивную, - кивнул Филатов. – Но надо радоваться, что здесь нас не ждала засада. Чувствуешь, как горячо тут приветствуют чужих?  
Ник сперва не понял, а потом до него дошло, что закопченный, обугленный сверток на столбе – это сожженное человеческое тело…  

***  

- Но почему в Иркутск? – в который раз спрашивал Ник, не столько у Филатова, сколько у самого себя.  
Они двигались по улице Сухэ-Батора, точнее, по натоптанной тропинке среди невысоких сугробов между деревьями, постепенно удаляясь от выгнутой горбом Ангары, от набережной, от страшного столба, торчащего там, где раньше был памятник герою Великой Отечественной войны генералу Белобородову. Было довольно холодно, градусов пятнадцать, и Ник чувствовал, что начинает замерзать. Слева серела шатровая кровля колокольни Богоявленского собора.  Собор явно действовал – деревья вокруг входа были вырублены, по снегу вились тропинки, но людей видно не было.    
- Может, оно и к лучшему, - сказал Филатов. – Домой вот заглянешь…  
Ник невольно сжал кулаки. Все то время, что прошло с момента Катаклизма, он гнал от себя мысли о доме, о родных. Не потому, что ему было все равно, не потому, что не скучал.    
Ник боялся узнать, что они могли не пережить Катаклизм. Уж лучше незнание – и надежда, чем разом обрубить все. И когда Эн постоянно говорила о том, что хочет вернуться, он обычно отмалчивался, а по ночам ему снились кошмары – сгоревшая родительская квартира, закопченные стены, прах и пепел…  
- Подсознание – хитрая штука, - продолжил между тем Филатов. – Никогда не знаешь, какой финт оно выкинет. Судорога, скорее всего, срабатывает не на осознанное желание, а как бы выполняет твою волю. Но оказывается, что одной воли мало. Нужно именно что хотение, глубинное, на уровне рефлексов.    
- И что? - тупо спросил Ник.  
- Получается – ты хотел именно сюда, домой, - пожал плечами Филатов. – Выходит, Судорогу не обманешь, Никита. Вот такие дела.  
Они прошли еще немного и остановились. На перекрестке с улицей Польских повстанцев, сбоку от темно-бурого, похожего на ракету костела, стоял бронетранспортер, встроенный в заграждение из железных бочек. Узкий проход перегораживал самодельный шлагбаум из кое-как покрашенных жердей. За ним маячили силуэты людей в бронежилетах и касках. Двоих путников они вроде бы не заметили – или просто не обратили внимание.     
- Давай-ка будем умными и эту гору обойдем, - предложил Филатов.    
Ник молча кивнул. Перспектива попасть в лапы к очередному Доктору его никак не радовала. Но на перекрестке с Пролетарской они наткнулись на точно такой же блок-пост. Мало того, все проходы между домами вдоль по улице были перекрыты, окна и дверные проемы заделаны досками, кирпичами или каменными блоками. Дойдя до улицы Декабрьских Событий, Ник понял, что вся приречная часть вместе с Нижней набережной отрезана от города.  
- Стало быть, и тут гости из Судороги наследили, - предположил он. – А последнего сожгли незадолго до нас – в назидание остальным.  
- Не стыкуется, - Филатов  сошел с тропы, остановился, снял рюкзак. – Храм действующий за этим периметром. Тропинок много – значит, люди ходят. Тут что-то другое. Давай-ка перекусим, а потом пощупаем блок-пост.  
- Нет, - решительно отрезал Ник. – Ну их в баню. Пошли обратно к Судороге, попробуем еще раз. Париж – так Париж.    
- Не суетись, - разматывая сверток с вяленым мясом, сказал Филатов. – Информация – это самый ценный товар во все времена. Чем больше мы ее соберем – тем лучше.  
Ник хотел крикнуть: «Кому лучше?!», но в последний момент остановил себя. Черт с ним, с Филатовым и с его непонятным то ли заданием, то ли манией – вынюхивать, выспрашивать, замечать, запоминать…    
Он взял пару галет, проложил их пластушиной почти черной лосятины – мясо лосей, которые расплодились вокруг Барнаула и в самом городе в  невиданных количествах, было основной пищевого процветания коммуны Виталия Юрьевича.    
Ели молча. Вокруг было тихо, но где-то в отдалении шумела какая-то техника – ее двигатель то монотонно стучал на средних оборотах, то вдруг взревывал, и тогда в небо над городом поднималась огромная воронья стая. Покружив, птицы снова опускались за крыши домов и кроны деревьев, исчезая из виду.    
- Скоро Новый год, - сказал вдруг Филатов.  
- Откуда знаешь? – удивился Ник.    
- Чувствую. Сейчас середина или даже конец декабря.    
- Больно тепло тогда, - Ник поежился. – У нас под Новый год минус сорок бывает.    
Филатов пожал плечами.  
- Год на год не приходится. Все, заканчиваем прием пищи. Мороз невелик, да стоять не велит.  
«Ему в плаще-то еще холоднее, чем мне», - догадался Ник, дожевывая мясо. А потом до него дошло – конец декабря. Это значит, что Судороги отъели у них еще по паре месяцев жизни.    
- Как бы нам не сдублировать Вечного Немца, – пробормотал он. – Выйдем так вот где-нибудь, а у нас бороды до земли – и айда в ящик.  
- Искусство требует жертв, наука тоже, а уж наша работа – тем более, - туманно высказался Филатов, закидывая рюкзак за спину. – Давай, веди по кратчайшей к центру города.    
Они вернулись к блок-посту возле костела. Ник снял на всякий случай автомат с предохранителя, повесил на плечо таким образом, чтобы в случае чего сразу открыть огонь.  
- Убери, - сказал ему Филатов. – И никаких резких движений. Легенда та же, что и в Барнауле: мы путешествуем. Добрались вот до твоих родных мест.    
- В Барнауле у нас был козырь по имени Гошка, - Ник скривился, но все же перевесил автомат за спину. – А здесь…  
- А здесь козырь – ты.    
Охрана на блок-посту оказалась как на подбор – молодые парни под два метра ростом, экипированные по последнему слову армейской моды тридцатилетней давности. Даже автоматы у них были новейшие – АК-12. На рукавах камуфлированных зимних бушлатов Ник заметил непонятные нашивки – белый тканевый кружок с гербом Иркутска и буквами СБИ.  
- Че надо? – очень лениво и очень невежливо поинтересовался один из бойцов, когда Ник и Филатов приблизились к шлагбауму.    
- Мне на Тимирязева, где Центральный рынок, - стараясь, чтобы голос не дрожал, сказал Ник.    
- А ему? – вороненый ствол АК-12 показал на Филатова.  
- А он… - Ник запнулся. – Мы вместе.  
- Педики, что ли? – без тени улыбки спросил боец.    
- Нам надо… - уныло проговрил Ник.  
- Пропуск в охраняемую зону есть?    
- Нет.    
- Десять билетов с каждого, пропуск оформляется в офисе номер шесть, - голос бойца приобрел отзвук колокольной меди. – Направо от КПП, в здании администрации, возле бара. Разрешение на оружие – двадцать билетов за ствол. Свободны.    
- Ты что-нибудь понял? – Филатов посмотрел на Ника.    
- Городская администрация – это вон там, - Ник указал на стену деревьев чуть в стороне. – Тут два шага.  
- Ну, пошли…  
Тропинка шла вдоль забора, потом завиляла между стволами берез и неожиданно вывела на открытое пространство, по периметру которого стояло аж целых четыре БТР.    
- Они тут на стационаре, - отметил наблюдательный Филатов. – И тот, на блок-посту, тоже. Притащили и поставили. Слабо бронированные огневые точки. Если по-взрослому, то ерунда полная. Но против толпы вполне эффективно.    
Окна первого этажа пятиэтажного, выстроенного буквой «Ш» здания администрации были заложены мешками с песком. Мордовороты в камуфляже, числом не меньше десяти, прохаживались у дверей. На столбике белел какой-то плакатик. Ник и Филатов приблизились.  
- «Офис № 6 – направо за угол», - прочитал Ник.  
За углом весь снег был желтым от мочи – видимо, доблестная охрана с нашивками «СБИ» не утруждала себя дальними походами на толчок, справляя нужду буквально под носом у начальства.  
- Дисциплина – швах, - прокомментировал Филатов, брезгливо пробираясь через обсосанные сугробчики.    
Двухэтажное серое зданице притулилось сбоку от помпезных даже после многолетнего запустения хором администрации. На нем, на уровне второго этажа, черной краской было размашисто намалевано: «Офис № 6». А чуть ниже, уже красной – «Бар! «Счастливы бабр». Бар! Работаем до последнего. Всегда рады. Бар!». На отдельном щите размещался герб Иркутска, которого Ник не видел с момента отъезда из родного города.    
На входе в загадочный офис номер шесть вместо двери висело замызганное и здорово заледеневшее брезентовое полотнище. Ник двумя пальцами зацепил край, отвел полотнище в сторону, заглянул внутрь.  
- Заходи, че зыришь, тепло выпускаешь! - грозно рявкнул из полумрака чей-то сердитый голос. Его поддержали сразу несколько человек: - Дубак такой, только надышали!  
Ник с Филатовым вошли и оказались в тесном, мрачном предбаннике, битком набитом разнообразным народом.    
- Пешеходы? – спросил у них бородатый мужичок с повязанной поверх бейсболки пуховым платком головой.    
- Типа того, - процедил Ник и громко спросил: - Кто последний?  
- Тут, паря, последних нет, - угрюмо ответил ему мужик в косматой, явно самодельной шубе. Он сидел в углу на корточках, зажав между ног карабин «Сайга». – Тут все по записи.    
- Это как? – Ник вдруг понял, за последнее время начисто отвык от таких обычных и привычных в прошлом вещей, как, например, очередь или запись на прием.  
- Третьего дня кто записывался, тех сёня примут, - пояснил мужик. – А кто вчерась, тех завтра.     
- Так, а нам сегодня пройти в город надо…  
Очередь заржала, кто-то закашлялся и долго, надсадно кадыхал, вылаивая легкие.    
- Вы чё, совсем не местные?    
- Давно тут не были, - туманно ответил Филатов.    
- Ага, лет тридцать, - мужик с «Сайгой» растянул в улыбке щербатый рот. – Запись сегодня после вечерней сирены будет. Переночевать в «Бабре» можно, там дешево. И готовьте шестьдесят билей за себя и за два ствола.  
- А что за били… - начал было Ник, но Филатов дернул его за ремень и прошипел в ухо:  
- Пойдем. Лишние вопросы – лишние проблемы.    
На улице он, уже нормальным голосом, пояснил:  
- Люди не любят, когда их спрашивают об очевидных для них вещах. Люди любят рассказывать о том, что сами недавно узнали и чего, как они думают, никто не знает. Тогда они чувствуют себя гуру и устосами.  
- Кем?  
- Учителями. Кстати, а почему «бобр» с ошибкой?    
- Это не ошибка, - Ник усмехнулся. – Сейчас я буду гуру и этим… устосом. В общем, герб Иркутска называется «Бабр, держащий в зубах червлёного соболя».    
- Какой же это соболь, - Филатов сощурился, всматриваясь в красного зверька, безжизненного свисающего из пасти того, кого Ник назвал «бабром». – Это белка, наверное?  
- Червленый, или красный соболь, - терпеливо начал рассказывать Ник. – Это есть символ богатств Сибири. А бабр…  
- На фарси значит «тигр», - кивнул Филатов. – Только почему ваш черный, с толстым хвостом, и лапы у него как у выдры?  
- А это изначально и был тигр. Но в середине девятнадцатого века, когда была ревизия всех гербов Российской империи, какой-то чиновник описался и вместо «бабр» написал «бобр». Ну, а художник, наверное, голову сломал, когда ему прислал заказ – нарисовать хищного, плотоядного бобра, да еще и с красным соболем в зубах. В общем, хвост и лапы – это от бобра и есть. И цвет. Но называется эта зверушка «бабр».    
- Откуда ты это знаешь, Коля Сорокин? – поинтересовался Филатов.    
- Нам в школе каждый год про это рассказывали.  
- А правильный ответ: «От старшего брата», - Филатов ухмыльнулся.    
Ник заставил себя улыбнуться и процитировал из вспомненного мультика «Остров ошибок»:  
- «М-мучаемся м-ы и страда-аем!»    
- Вот-вот, - кивнул Филатов и пнул расположенную по соседству с занавеской «офиса № 6» дощатую дверь, ведущую в бар. Дверь загрохотала, но не поддалась.  
- Это же Сибирь, - укоризненно сказал ему Ник. – Тут все плотно, чтоб не дуло.    
Он плечом навалился на дверь, толкнул ее внутрь и ввалился в бар. Филатов успел шагнуть за ним, пружина взвыла, и дверь с грохот захлопнулась.  
- Живут же люди, - завистливо пробормотал Ник, разглядывая обширную барную стойку, призывно пестревшую в глубине зала разнообразными этикетками.    
Бар пустовал – видимо, время неходовое. В помещении было тепло – в трех чугунных печках гудело пламя. Два десятка разномастных столиков, стулья и синие спортзальные скамейки дополняли убранство бара. Окна вместо штор были занавешены флагами союзных республик СССР, невесть как доживших до 2046 года, на стенах висели картинки, вырезанные из журналов, плакаты и постеры. Нику бросились в глаза синекожий гуманоид из фильма «Аватар-2. Return on the Pandora», старенький Брюс Уиллис и опухший Метью Пери из «Одиннадцати ярдов» и суровый Виго Мортенссон с обворожительной даже под слоем грязи Шарлиз Терон из «Дороги обратно».     
Один простенок был полностью заклеен рекламными постерами из книжного магазина. Ник увидел плакат, где популярный писатель с грузинской фамилией презентовал свои книги, подписанные псевдонимом, причем и настоящая фамилия, и оба псевдонима были напечатаны на обложках столбиком, чтобы читатель, не дай Бог, не ошибся в выборе; плакат с рекламой романа про греческий город, населенный рыбой кетой, написанный каким-то исландским писателем, чья фамилия была напечатана маленькими буковками, зато фамилии бригады переводчиков – огромными и на самом виду. Наконец, в центре красовался плакат с броской надписью: «АНАБИОЗ! Второй сезон открыт!». С этого плаката на Ника глянули двое мрачных мужиков: один в плаще с капюшоном, другой – в камуфляже и с АКМ. Оба показались ему смутно знакомыми.  
Поверх всех этих памятников ушедшей эпохе, практически под потолком, змеились яркие буквы «Только у нас! Музыка, электрический свет, свежее пиво – по спецзаказу».  
- Цивилизация атакует, - Филатов после приемной «офиса № 6» явно был настроен на саркастический лад. – Оазис культуры среди желтых снегов. Все как мы любим - пир духа, живые люди и весь вечер на арене кролик Роджерс.    
- Уважаемые гости, - прозвучал над ухом у Ника приятный женский голос. – Прошу вас пройти в гардероб. Там можно переодеться, оставить вещи и сдать оружие. С оружием у нас нельзя.    
- Гардероб! – воздел руки потрясенный Филатов. – Как много в этом звуке…  
Ник тем временем рассматривал подошедшую девушку. На уровне глаз его взгляд наткнулся на впечатляющую грудь, обтянутую водолазкой. Выше была лебединая шея и милое личико с огромными глазищами. Общую картину дополняли золотистые локоны и изящная диадема.  
- Вы, наверное, мисс Иркутск? – спросил он, только для того, чтобы что-нибудь спросить.  
- Угадали, – девушка улыбнулась. – «Мисс Иркутск две тысячи пятнадцать». Так вы проходите?  
- Простите, - сбоку возник Филатов, взял девушку за руку, церемонно поцеловал. – Как вас зовут?  
- Ольга.  
- Видите ли, Олюшка, мы с товарищем тут случайно, практически проездом и у нас совершенно нет платежных средств, которые принимают в ваших банках.  
Девушка на мгновение поскучнела, но ее поблекшая было улыбка тут же вспыхнула вновь.  
- Ой, а вы не переживайте! Тем, кто у нас первый раз, обед и угощение от бармена бесплатно!  
- Серьезно?! – удивился Ник.  
- Абсолютно, - озорно встряхнула кудрями Ольга.    
- Это меня и настораживает, - буркнул в сторону Филатов. – Ну, Оленька, где тут у вас гардероб?  

Глава двенадцатая

- За Великую Сибирь! За наш край! – Карташов высоко поднял бокал, обвел им половину зала и лихо, единым духом, выпил.    
Вокруг все чокались, вливали в себя «Иркут», крякали, выдыхали, закусывали. В зале стоял гул голосов, звон посуды, металлический перезвяк вилок и ложек. Пласты горького сизого дыма лежали на плечах посетителей. Курили все – и мужчины, и немногочисленные женщины. Табак не перенес тридцатилетнего испытания – выдохся, но голь на выдумку хитра и в Иркутске в ходу была смесь толченой ивовой коры и сушеной мяты, которую в шутку именовали «мятахуаной». Ник попробовал – на вкус это действительно отдаленно напоминало табак, но горло драло немилосердно.    
Иркутяне вообще оказались смекалистыми людьми. Хозяин и по совместительству бармен «Веселого бабра» Салладин, или, попросту - Сало, например, придумал виски собственного изготовления. Напиток назывался «Иркут» и готовился путем перегонки ягодной браги и последующего настаивания полученного первача на кедровых орешках.  
- Все натуральное, все наше, сибирское, родное! – орал Сало почти без акцента, и его огромный нос пламенел за стойкой, словно знамя революции. – Первое - Сибирь-матушка всех накормит, всех напоит, всех пожалеет. Второе - всю Россию спасет!  
Ник с Филатовым сидели в «Бабре» давно.    
Поначалу в зале было пусто, но постепенно он наполнился людьми. Народ в бар шел разный: и военные – эти сидели своим кружком, и бородатые мужики в шубах, которых Ник про себя назвал охотниками, и прилично выглядящие люди в разноцветных пуховиках, бритые и причесанные – их Ник поименовал менеджерами. Были и женщины, в основном средних лет, но попадались и молодые девчонки, размалеванные так, что никаких сомнений в их профессиональной принадлежности не возникало.  
Зал освещался тремя длинными люминесцентными лампами, тихонько гудящими на стенах. Их режущий свет в сочетании с дымом «мятахуаны» создавал странное ощущение какой-то слепящей мглы – вроде бы все видно, а вроде бы и нет. Хозяин Сало про лампы сказал с гордостью:  
- Ни у кого в городе такого нет!  
- А электричество откуда? – спросил Ник.  
Салладин расплылся в довольной улыбке:  
- Генератор есть. Педаль крутишь – ток идет. Там, там… - и он махнул в сторону выхода из зала, откуда официантки носили подносы с заказами.  
Кормили в «Бабре»… можно сказать, что отлично кормили, потому что тут была не просто горячая пища, не консервы с травой и растворимой вермишелью, здесь были блюда! Настоящие, как положено, как раньше – щи, гуляш, бефстроганов, лангет с картофелем фри. А еще был хлеб.  
И пусть в щах вместо капусты была сушеная крапива и соленая черемша, гуляш и бефстроганов делались из лосятины, а картошка фри жарилась на каком-то немыслимом рапсовом масле, все же это была еда, напоминавшая о настоящей, прежней жизни.  
А от запаха хлеба у Ника едва слезы не навернулись. Официантка, симпатичная черноглаза девушка с бейджиком «Оксана» на груди, правда, сразу предупредила:  
- Только по одному кусочку, муки мало осталось.    
- Неужели из старых запасов? – спросил Филатов.  
- Что вы, - улыбнулась девушка. – Свежий помол. Месяц назад запустили мельницу, а зерно-то есть, на элеваторах лежало. Акционерное общество «Иркутмельпром» создали, берут недорого. Генеральным директором там господин Бенедиктов, а вон господин Карташов, видите – он соучредитель.  
Карташов, среднего роста, улыбчивый, с аккуратно подстриженной бородкой, явно был в «Бабре» завсегдатаем. Раскланявшись со встретившей его Ольгой, он уселся за «свой» столик, и оттопырив украшенный перстеньком мизинец, выпил поднесенную рюмку «Иркута».  
- Господин Карташов – один из самых крупных бизнесменов в городе, - добавила Оксана. – Совладелец компании по железнодорожным перевозкам.    
- И далеко перевозят? – поинтересовался Филатов.  
- А вы у него сами спросите, он новых людей любит, - улыбнулась официантка. – Я вас представлю…  
Через пять минут Ник и Филатов уже сидели за столиком Карташова. Одетый в серый костюм с искрой, при галстуке, с часами на золотой цепочке, бизнесмен вел себя в стиле «русское купечество – соль земли». При этом Ник сразу заметил, что он  любит парадоксальные аналогии и сюрреалистические выводы.  
- Без делового человека все загнется, все прахом пойдет! – уверенно вещал Карташов, хитро щуря умные глаза. – Я ведь народ знаю. Дрянь народ у нас. Ему лишь бы ничего не делать, если поодиночке, а как вместе все соберутся, так тут наоборот – обязательно какую-нибудь пакость надо учинить. Вы раньше на футбольные матчи ходили?  
Ник кивнул, Филатов, помешивая в стакане, помещенном в железнодорожный подстаканник, чай, отмолчался, внимательно разглядывая Карташова.  
- Фанатов видели? – продолжил тот. – Это же стадо, господа! Отара волков, готовых по приказу своих вожаков растерзать любого. Так вот, чтобы народ не дурил и не ленился, его постоянно нужно держать в обороте. Способов тут масса – и кнут, и пряник, и строгий ошейник, и свет в конце тоннеля, и даже голод и холод…  
- А последнее – это как? – нарушил свое молчание Филатов.  
- Это – просто. Кампучия, Пол Пот и Иенг Сари, - отмахнулся от него Карташов. – Голодный бунтовать не станет, и весь день вкалывать будет, чтобы себя и семью прокормить. Но мы не азиаты, господа, не кампучийцы, прости Господи. Мы русские люди, сибиряки. Нам все по плечу, если цель правильную поставить. Тут хватка нужна, оборотистость. У нас ведь поначалу тоже было как везде – пиф-паф, банды, и человечинку ели, да. Было, было! И народец расползся, как навозная куча, завонял. Но потом мы, люди дела, собрались вместе и сказали: «Стоп!». Потому что перспективы-то перед нами открылись после Катаклизма огроменные, надо было только, чтобы кто-то их увидел. Вот мы и увидели. Давайте-ка выпьем, господа путешественники, за деловых людей, соль земли и становой хребет любого народа…  
Карташов разлил по рюмкам «Иркут», пододвинул на середину столика блюдо с тоненько нарезанным соленым тайменем. Посуда в «Бабре» была разнокалиберная, но дорогая – хрусталь, фарфор, серебро. Предприниматель пил из личной стограммовой рюмки-колокольчика, Филатову и Нику достались обычные полтишковые наперстки.  
На тост Карташова отозвались соседние столики – люди в баре вообще следили за ним, прислушивались. Чувствовалось, что он – личность авторитетная,  популярная. Чокнулись, выпили. «Иркут» на вкус оказался мягок, отдавал смолой, тайгой, солнцем, но Ник сразу понял – градусов в нем поболе, чем в обычной водке.    
- Я продолжаю, господа, - зажевав «виски» куском тайменя, сказал Карташов. – Итак, мы дали людям работу. И дали вознаграждение.  
- То есть у вас тут в ходу деньги? – Филатов внимательно посмотрел на Карташова.  
- Конечно, а как же! Без денег не бывает цивилизации! - горячо воскликнул предприниматель. – Причем мы сразу отказались от старых денег, потому что, во-первых, они ничем не обеспечены, а во-вторых, их сохранилось слишком много, и в любой момент может быть обнаружено еще больше.    
- А чем обеспечены ваши эти… как их… Билеты? – спросил Ник.  
- Билеты Первого Иркутского банка, если полностью, - довольно улыбнулся Карташов. – Очень просто, как все гениальное – они обеспечены жизнями. Не удивляйтесь, господа – обычными человеческими жизнями. И стоимость наших билетов постоянно растет, ведь каждый человек работает, что-то делает, производит – и стоимость его жизни возрастает…  
Ник помотал головой. Он уже слегка захмелел, хотя и закусывал с двух рук. Понять то, о чем так легко и спокойно сказал Карташов, с первого раза не удалось. Когда деньги обеспечены золотом – это понятно. А что значит «обеспечение жизнью»? Жизнь ведь в банк не положишь, не купишь, не продашь… Или продашь? Ник уже собрался было задать этот вопрос, но тут обнаружилось, что Филатов и Карташов давно уже ведут увлекательный разговор о восстановлении Транссибирской магистрали.  
- Мы с компаньонами взяли вначале сто километров, до Михайловки. Потом за южное направление взялись – Култук, Слюдянка, Байкальск, Выдрино. Ну, а в конце ноября вышли на связь с коллегами из Канска и восстановили сквозное сообщение. А там, за Канском, пути до Омска уже ремонтируют. Холдинг у нас, господа. «Магистраль» называется. Штаб-квартира в Новосибирске, председателем совета директоров Бурносов, в замах у него Бондарев. Специалисты! С такими людьми горы можно свернуть! Восемьдесят паровозов у нас сейчас, почти тысяча вагонов разного назначения. Все грузоперевозки в наших руках. Жалко, дальше Екатеринбурга и Челябинска на запад пробиться пока не удается…  
- Отчего же? – Филатов подцепил двузубой десертной вилкой кусочек сала, кинул в рот. – Пути сильно разрушены?    
- Если бы, - погрустнел Карташов. – Засел там, понимаете ли, некто Сивинских. Именует себя атаманом. И даже императором. У него несколько тысяч человек под ружьем. Техника, даже вертолеты есть. Мотокочевники двадцать первого века. И империя этого уральского Чингиз-хана простирается, между прочим, от Екатеринбурга, Уфы и Оренбурга - и до Павлодара, Кулунды и Экибастуза на востоке. Барнаул, слава Богу, держится пока. Вот такая геополитика у нас…  
Ник с Филатовым обменялись удивленными взглядами.  
- А в Омске все по-прежнему? – поинтересовался Ник.    
- Что вы имеете в виду?  
- Да просто нам довелось побывать в тамошней контрразведке… - начал было Ник, но получил ощутимый пинок по голени от Филатова и замолчал.  
- Какая еще контрразведка? – не понял Карташов. – В Омске власть уже два месяца принадлежит выбранному демократическим путем президенту. Образованный, деятельный человек. Доктор наук, между прочим.  
- А каких наук? – полюбопытствовал Филатов.  
- Химических, кажется…  
И вновь Ник и Филатов переглянулись, но теперь уже встревожено.    
Народ в «Бабре» собрался презабавнейший. Карташов на правах завсегдатая взял на себя роль своеобразного гида.    
- Вот, обратите внимание, писатель-пешеход Владимир Сергеевич Березин, интереснейшая личность, - сказал он, кивнув на лысого толстяка, сидящего за столиком у входа. Толстяк перебирал какие-то бумажки, исписанные убористым почерком, иногда что-то зачитывал вслух и каждую декламацию неизменно заканчивал фразой:  
- Извините, если кого обидел!  
- Чего это он? – не понял Ник.  
- Увы, - вздохнул Карташов. – Не все сумели без последствий пережить крах всемирной паутины. Владимир Сергеевич сейчас по памяти восстанавливает свой блог.  
- Извините, если кого обидел! – взревел толстяк.  
- А это – прошу любить и жаловать – наши романтики и возрожденцы, Игорь и Антон, - кивнул на столик у занавешенного окна Карташов. Ник посмотрел туда и увидел носатого краснощекого крепыша с хитрыми глазами и худощавого брюнета в очках, про которого можно было сказать «не сильный, но нервный».  
- И что они возрождают? – полюбопытствовал Филатов.    
- Научно-технический прогресс, конечно же. Считают, что судьба даровала нам уникальный шанс и сейчас все силы нужно бросить на восстановление хай-тек потенциала человечества, с тем, чтобы сразу выйти на новые горизонты, - солидно пробасил Карташов и отсалютовал возрожденцам рюмкой. Те в ответ взялись за бокалы, поднялись и раскланялись.  
- Космос будет наш! – провозгласил худощавый Антон.  
- Чаша неба полна, но бездонна,  
Пригубить её хватит ли силы?..  
Но воздвиглась «Востока» колонна,  
Атмосферу навылет пронзила    , - продекламировал Игорь, довольно улыбнулся и сел.  
- Веселые ребята, - Ник улыбнулся в ответ.  
- Ага – согласился Карташов. – Только денег им давать мы как-то опасаемся пока. Старый добрый спекулятивный бизнес надежнее.    
Вечер плавно катился к ночи.    
- А сейчас, - провозгласил Салладин, поднявшись на небольшое возвышение в торце зала, - немного музыки! Выступает несравненная мадмуазель Ольга! Поприветствуем!     
Отовсюду захлопали. Ник перечитал надпись на транспаранте. Значит, действительно музыка.     
«Мисс Иркутск-2015», покачивая бедрами, прошла между столиками, небрежно держа за гриф большую черную гитару. Усевшись на высокий барный стул, она как-то очень изящно и волнительно заплела ноги вокруг блестящих ножек, перебрала пальцами струны – в зале возникал неожиданно гулкая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп – и низким, бархатным голосом запела:  
Гори, гори, моя звезда,                      
Звезда любви приветная.     
Ты у меня одна заветная,		          
Другой не будет никогда…      
Слова старинного романса плыли среди завитков дыма, и Ник почувствовал, что впервые за многие дни ему стало хорошо – спокойно и легко.    
Твоих лучей небесной силою  
Вся жизнь моя озарена;  
Умру ли я, ты над могилою          
Гори, сияй, моя звезда… - допела Ольга и склонила голову со сверкающей диадемой. Посетители разразились бурными и продолжительными аплодисментами – словно река прорвала плотину. Ник тоже хлопал, едва сдерживая пьяные слезы.  
- За Оленьку, за наш, сибирский талант! – Карташов уже стоял, воздев рюмку.     
В очередной раз выпили, закусили.    
- А теперь музон давай! – заорали вдруг откуда-то из угла. Там сидела шумная кампания молодых, наголо бритых парней. – Музон! Королёва! Короля давай!  
Салладин поднял вверх обе руки:  
- Сейчас все сделаем.  
Он нырнул под стойку и бережно вытащил откуда-то поцарапанный переносной музыкальный центр. Со всей возможной аккуратностью утвердив его на заботливо разосланном полотенце, Сало подключил шнур, нажал кнопку «Power», извлек из бумажного конверта компакт-диск.  
- Уникальная вещь, - кивнул на музыкальный центр Карташов. – Осколок былой жизни. Ну, ничего… У нас тут делегация из Хайлара была, китайцы. Так они собираются к весне завод запустить, где такие вот центры делали. Снова с музыкой будем.  
В динамиках зашуршало, что-то дринькнуло и под «тыц-дыц-дыц» полился до боли знакомый шансон:  
Горькая калина  
Во саду цвела  
Я пришёл к любимой,  
А ты не ждала…  
- Витька Королёв, - утирая слезу, доверительно сообщил Нику какой-то наголо стриженый парень в черной футболке с надписью: «Radian-Baikal sure winner!». – Наш, иркутский, в Тайшете родился. Как поет, сука…    
Горькая калина,  
Опадает цвет,  
С кем же ты встречала,  
Милая, рассвет, - надрывался музыкальный центр.    
Ник покосился на стриженого. Что-то неуловимо знакомое было в его лице, в манере говорить, выпячивая нижнюю губу и пришепетывая, даже в этих пьяных слезах, висящих на мокрых ресницах…  
Над рекою, над глубокой  
Расстилает злой туман  
Говорила, что ты любишь,  
Оказалось - всё обман… - песня закончилась.  
- Круга! – взревел зал. – «Кольщика» давай!  
Стриженый вместе со всеми орал, потрясая кулачищами. И вдруг Ник его вспомнил – рядом с ним бесновался парень из соседнего дома по кличке Шаша, беззлобный, хотя и несколько туповатый тип.    
Встреча старых знакомых прошла эмоционально – Шаша после того, как Ник назвался, узнал его, и сжимая в объятиях, ревел на весь зал:  
- Никитос! Живой, падла!  
Потом он знакомил Ника со своими дружбанами, среди которых оказалось несколько парней из их школы, потом они пили за встречу и за дружбу, и за Иркутск, и за матерей…  
- Твои-то… - размазано улыбаясь, сказал Шаша, поставив рюмку, и Ник похолодел, мгновенно протрезвев.  
- Что? – еле выговорил он деревянными губами.  
- Твои съехали. На природу подались, - Шаша хлопнул Ника по плечу. – Там красота, в тайге-то. Жратвы море, свежий воздух, дров полно. В Листвянке они, вместе с моими стариками. У них там типа фирма по заготовке ягод, грибов. Ну, и охота, рыба опять же. Хорошо живут. Я весной в гости собираюсь, махнем вместе? Мы ж тебя похоронили, думали - все, пропал Никитос с концами.  
- Поглядим, - тихо ответил Ник, чувствуя, как внутри него все отмирает, как оттаивает сердце. – Им письмо можно передать?  
- Не вопрос! – оскалил в пьяной улыбке щербатый рот Шаша. – Пиши, сворачивай, приложи один биль – и вперед, вон Салу или Ольке отдай, они завтра почтарю передадут.  
- У вас и почта есть? – вклинился в разговор Филатов.  
- Ага, - энергично затряс головой Шаша. – По городу и в другие города, которые поближе или куда железка ходит.    
Ник тем временем достал карандаш, выдернул из блокнота лист бумаги и на мгновении задумавшись, начал быстро писать давно уже хранившиеся в душе слова…  

***  

Он отдал письмо Ольге, извинился – мол, заплатить нечем.  
- Отработаете, - легко согласилась она, бросив письмо в синий ящик с надписью «Почта», и Ник точно так же легко согласился с ней:  
- Конечно! Делов-то!  
И тут давно давившее, хрустальное какое-то, каленое напряжение отпустило его. Дело было сделано, огромный груз упал с души, и теперь можно было расслабиться по-настоящему.    
Ник, покачиваясь, подошел к столику, за которым Филатов и Карташов о чем-то тихо говорили, обнял обоих за плечи:  
- Мужики, а давайте выпьем за родителей! За… за самых дорогих нам людей!  
Филатов поднял желтое лицо и слегка скривился, но Карташов тост поддержал:  
- Вот это по-нашески, по-русски, по-сибирски! Корни, корни надо помнить, господа! Никита, ваша рюмка. Ну, за родителей!  
Откуда-то появилась официантка Оксана. Ник, поставив не глядя опорожненную рюмку на плечо Филатову, протянул к девушке руки, отнял у нее поднос, бросил на пол.  
- Оксаночка, давайте… потанцуем, а? Вальс… Или этот чарльз… стон, да. Да фиг с ней, с работой. У меня семья нашлась, представляете? В Листвянке живут теперь… я письмо… Нет, я не письмо, я – Ни-ки-та! Оксаночка, у вас такие красивые глаза… Как два агата, да. Вам бы очень подошло имя Агата. Агата Кристи. Давайте выпьем с вами… на бру-дер-шафт!  
Ник еще что-то говорил, пытался обнять девушку, но тут все закричали:  
- Тихо! Тишина!  
Ольга вновь вышла на возвышение уселась на стул, заплела свои умопомрачительно длинные ноги одна за другую, обняла гитару, и не глядя в зал, тихо запела:  
- Отвяжись, я тебя умоляю! Вечер страшен, гул жизни затих.  
Я беспомощен. Я умираю от слепых наплываний твоих    .  
Ник замер, застыл, словно его оглоушили. В ушах зазвенело, ноги сделались ватными. Оксана, воспользовавшись моментов, ловко выскользнула из его объятий и исчезла.  
- «От слепых наплываний твоих…», - шепотом повторил Ник строчку из романса, чувствуя, что еще немного – и он расплачется.    
Шатаясь, он вернулся к своему столику, рухнул на жалобно пискнувший стул, налил половину чайного стакана «Иркута», глупо улыбнулся укоризненно взглянувшему на него Филатову и выпил залпом.    
Ольга тем временем допела романс, глядя, как Нику показалось, прямо ему в глаза или даже в душу:  
- Ибо годы прошли и столетья, и за горе, за муку, за стыд -  
Поздно, поздно! - никто не ответит, и душа никому не простит.  
- Браво! – заорал Ник, вскакивая. – Браво!!  
Он хлопал, кричал, вокруг хлопали и кричали другие. Карташов, утирая слезы огромным синим клетчатым платком, ревел что-то про шампанское. Ольга, смущенно улыбаясь, кланялась. Несколько человек, и Ник в их числе, полезли вперед, тянули руки, восторженно брызгая слюной, но тут возник Сало с подносом, на котором стояли наполненные рюмки, и провозгласил тост:  
- За присутствующих здесь дам!  
Естественно, тост был горячо поддержан, в дымном воздухе загремели пьяные комплименты, зазвенела посуда…  
Началась неизбежная фаза любого крепкого застолья – пьяное братание. Ник то пил старый, еще «докатаклизменный» коньяк с мрачноватым мужиком по фамилии Кликин, рыбаком в камуфляжке, то слушал, как другой Михаил, бывший милиционер с печальными глазами брошенной собаки, жалуется ему: «Все теперь сыщики, все знают, как преступников ловить! Все всё вообще знают... Развелось знатоков – плюнуть некуда!..», то целовался с какими-то лысыми красномордыми бородачами и орал вместе с ними: «За зону-матушку – до дна!».    
Обходчиками от дальних столиков пришли двое пожилых мужичков, представившихся одной на двоих иностранной фамилией, которую Ник не запомнил. Один принялся размахивать железякой, изображая бывалого фехтовальщика, другой принялся рассуждать о судьбах литературы. Ник заскучал, но тут появился Шаша, дал фехтовальщику в ухо и сунул Нику стакан «Иркута».  
- Ты чё тут киснешь? Давай – до дна и айда к нам, там телочки подвалили с Карла Маркса, ух какие!  
Дальнейшее слилось для Ника в снятый одним единственным дублем документальный фильм: звон гитары, хмельные вопли, мерцание ламп, веселые глаза Оксаны, танцующей на столе, Карташов, раскинувший руки для объятий – и вдруг улетающий в угол после удара в зубы, хрип музыкального центра, звон разбивающейся посуды, черное небо и желтые сугробы, Шаша, справляющий малую нужду и приговаривающий: «Опираясь на струю, над землею я парю!», опять Карташов, уже с заплывшим глазом, но все такой же радостный, опять Шаша, раздирающий на себе футболку: «Я за «Байкал-Радиант» всех порву!», вдруг – неожиданно!, - холодные, трезвые глаза Филатова, качающаяся перед лицом бутылка «Иркута», масляная морда Салладина, рыдающая Ольга, какой-то военный с окровавленным подбородком, дверь, ночь, тьма, снег, спазмы в животе и тупая, чугунная какая-то мысль, застрявшая в голове, кажется, навсегда: «Зачем?!».  

***  

Утром Ник не проснулся. Он очнулся, как после комы. Рук и ног не чувствовалось. Жутко болело горло – его словно продрали рашпилем. Ник попробовал пошевелиться – голова знакомо отозвалась вспышкой боли. Сердце несколько раз настойчиво толкнулось в груди, словно хотело выскочить наружу, но потом смирилось и начало нудно дергаться в клетке ребер, с трудом разгоняя по венам вязкую похмельную кровь.  
Ник открыл глаза и увидел в грязном полумраке грубо сколоченные нары. Он лежал на нижней… полке? Нет, если это нары, то лежалище тут называется шконка… «Я опять в тюрьме, - подумал Ник. – Здесь тоже есть контрразведка». Мысль эта, вялая, полумертвая, медленно проползла в голове, оставив после себя какой-то слизистый след.    
Филатов возник в поле зрения, как привидение – внезапно и бесшумно.    
- Живой? – спросил он тихо, но грозно.  
Ник хотел ответить, однако во рту вместо языка оказалось шершавое бревно, которое категорически не желало ворочаться.    
- Вставай, - приказал Филатов. – Нам пора.  
- Ку… ку… ку-да? – еле выговорил Ник.  
- В Париж, вестимо.    
- Мне плохо…  
- Извини за сакраментальность аксиомы, но – пить надо меньше.    
- А ты…  
- Я в порядке. Выпил вчера две рюмки с чисто ознакомительными целями. Остальное время занимался прикладной этнографией.  
- Чем?  
- Наблюдал и слушал.  
- Гад, - сокрушенно выдохнул Ник и откинулся на шконку, ударившись затылком, в котором тут же взорвалась болевая граната.  
Послышались чьи-то шаги, скрипнула дверь.  
- Эй, подъем, бродяги! – загремел в помещении веселый голос Салладина.    
Ник очень медленно, с трудом двигая закостеневшими конечностями, сел, свесив ноги. Филатов равнодушно прислонился к нарам.  
- На работу пора! – объявил Сало.  
- В каком смысле? – прохрипел Ник – обожженное «Иркутом» горло жгло и саднило.    
- В прямом, - ухмыльнулся Сало. – Вчера пили-ели, веселились, да? Первое - платить надо, да? Разговор был, э? Был. Второе - пришло время. Пошли. Одежду в гардеробе возьмете у Михалыча. И тулупы, холодно сегодня.  
- Почему… - Ник помотал головой, которая напоминала ведро с камнями. – Почему мы должны… Нам же бесплатно обещали. Ты обещал. И Карташов…  
- Бесплатно у нас только один раз, - засмеялся Сало. – Второй раз пьешь – плати.    
- А сколько мы… должны? – выдавил из себя Ник.    
- Два литра «Иркута», - начал загибать толстые волосатые пальцы Сало. – Закуски – три тарелки, горячее – три раза, кувшин морса, чай – пять раз, хлеб, заказ песни, а главное – восемь кружек пива по спецзаказу. Итого – хорошо погуляли. Всего девяносто восемь билей получается, да. И это я еще добрый и бой посуды на вас не считал.    
- И как мы отработаем? – до Ника понемногу начало доходить, во что они вляпались.    
- Дрова пилить-колоть будете, воду носить, печки топить, полы мыть, всякое-разное носить-таскать, ночью бар сторожить…  
- Я понял, понял, - остановил Ник словоохотливого кабатчика. – Не кричи только, башка у меня… Сколько времени?  
- Я плачу в день полбиля, - щедро улыбнулся Салладин. – Выходит…  
- Три с лишним месяца, - закончил за него молчавший до этого Филатов. – Ловко. Сила Митрич      просто отдыхает.  
- Кто? – улыбка съехала с небритого лица Сала, глаза зло заблестели. – Ты что, не согласен? Ты кто такой вообще? Пил-ел?  
- Все, все, - Филатов с усмешкой поднял руки, точно сдаваясь в плен. – Согласен. Давай-до-свидания. А нет, стоп! Один вопрос…  
- Какой?    
- А если мы уйдем?  
- Куда? – улыбка вновь расцвела на лице Салладина. – В город из бизнес-зоны охрана не пустит. А через реку – гуляйте, да. Прямо сейчас идите. Три пера и попутного ветра вам.    
- То есть выбора у нас нет? – тупо глядя на свои забрызганные чем-то желтым ботинки, спросил Ник.    
- Почему нет? – удивился Сало. – Выход всегда есть, да. Первое - твой ствол по десять билей возьму, его, - кабатчик мотнул носом на Филатова, - по двадцать. Тридцать билей минус. Второе - патроны-матроны, ножи-можи, трёш-мёшь всякая – билей десять получится.    
- С-спасибо, - Ник наклонил голову. – Благодетель…  
- Э, еще заходи, - довольно осклабился Сало. – Все, давайте, дрова пилить надо. Оденетесь, на кухню зайдите, да. Там пила и скажите повару, чтобы покушать вам дал что от вчера осталось. Скажите – я сказал.    
Заложив руки за спину, кабатчик вразвалочку удалился.    
- Во мы попали, - пробормотал Ник и поднял помятое, опухшее лицо на Филатова. – А ты… Ты же трезвый был! Надо было сразу сваливать!  
- А мы и так, как ты выражаешься, свалим, - спокойно ответил Филатов. – Пойдем, оденемся, заберем оружие, вещи и уйдем в Судорогу. Такого от нас никто не ожидает. Они, местные, туда не ходят совсем. Боятся очень, я вчера выяснил.    
- Мне б опохмелиться… - простонал Ник.  
- Все учтено могучим ураганом, - без тени улыбки пошутил Филатов и вытащил из одного кармана вчерашнюю рюмку-наперсток, а из другого – пластиковую бутылочку, в которой призывно янтарело грамм двести «Иркута».    
Ник без всяких эмоций смотрел, как его напарник наполняет рюмку, жестом заржавевшего робота протянул руку…  
- Только не нюхай, - предупредил Филатов.  
- Поучи жену щи варить, - лихо отбрил его Ник, большим и указательным пальцами правой руки зажал нос, левой принял рюмку, закрыл на всякий случай глаза и влил в себя ее содержимое.  
Занюхав рукавом, он вернул рюмку и просипел:  
- Еще.  
После второй порции «Иркута» Ник порозовел, на лбу у него выступили бисеринки пота, глаза ожили, заблестели.    
- Больше не дам, - предупредил Филатов, убирая бутылочку и рюмку.  
- Больше и не надо, - Ник встал, покачал, покрутил головой из стороны в сторону. – Вроде прошла. Ну что, идем к Михалычу?    
Помещение, в котором они ночевали, оказалось подвалом, выводящим на задний двор. Здесь громоздились штабеля бревен, тех самых, что нужно было пилить на дрова. Из вонючей норы подвала выбивались клубы пара. Мороз щипал щеки, склеивал ресницы. Ник забрел по колено в сугроб, умылся снегом.    
- С-сегодня градусов т-тридцать, - пьяненько заикаясь, сказал он и счастливо улыбнулся мокрыми губами.    

***  

Примерно через полчаса они уже пробирались среди деревьев к Нижней набережной. Позади остался оказавшийся не таким уж и гостеприимным «Бабр», перепуганный гардеробщик Михалыч и не менее испуганный Салладин, которому оживший после ста граммов «Иркута» Ник уткнул ствол АКМ в живот и внятно сказал:  
- Не по совести живешь, падла.    
В качестве компенсации за моральный ущерб путники забрали в гардеробе армейские караульный тулупы. Эти могучие овчинные шубы, тяжеленные, как средневековые доспехи, мало подходили для зимних пеших походов, но Нику с Филатовым выбирать не приходилось – от холода уши сворачивались в трубочки в буквальном смысле слова. Кроме того, они рассчитывали в течение получаса дойти до Судороги и убраться наконец из Иркутска в регион с куда более теплым климатом.    
- Вниз спустимся и вдоль реки пойдем, - сказал Филатову Ник, едва только «Бабр» остался за спиной. – Если эта гнида солдатам капнет, они нас перехватить не успеют. Да и не сообразят, куда мы пошли, решат, что в другую сторону, к мосту.    
Филатов промолчал. Вжав голову в поднятый воротник тулупа и загребая длинными полами снег, он шагал позади Ника, время от времени оборачиваясь. Погони не было. Белесое зимнее солнце поднималось над дальними городскими крышами. В воздухе искрилась снежная пыль. От мороза смерзались ресницы, вырывавшийся изо рта пар превращался в пушистый иней и обметывал отросшие усы и бороду Ника. Побрившийся вчера в «Бабре» Филатов таких проблем не испытывал, но Ник видел, что ему тоже тяжело переносить мороз. На память пришли слова одного полярного путешественника: «Человек может привыкнуть ко всему, кроме холода    ».    
Пробравшись по краю ставшего лесом сквера, окружавшего давно потухший Вечный огонь, возрождать который в этом царстве победившего капитализма никто не собирался за ненадобностью, они вышли к Нижней набережной.    
- А вот к этому, наверное, тоже нельзя привыкнуть, - сказал Ник, глядя на выгнувшуюся в небе реку. Вздыбленная Ангара парила, пар тут же превращался в облака и они широким шлейфом тянулись в чистом голубом небе куда-то на северо-восток.    
- Человек в этом плане хуже крысы и таракана. Он привыкает ко всему, - проворчал Филатов. – И кстати, Амундсен был не прав - к холоду тоже.    
Ник хмыкнул, но поддерживать разговор не стал – на душе вдруг стало тревожно. Они повернули вправо и оказались вначале широкой, заваленной снегом канавы с бетонными стенками – здесь раньше был путепровод.    
- Поверху пойдем, - Ник указал, как. – А то уж больно на ловушку похоже.  
Выстрел треснул, когда они уже приближались к пешеходному мостику, перекинувшемуся над проезжей частью. Ник, ругаясь, стащил с плеча автомат, стиснул заледеневшими пальцами рукоять, закружился на месте, выискивая, откуда стреляли.  
- Отставить! – крикнул Филатов. – Уходим, быстро! К ограждению!  
Ограждение, черное, чугунное, литое, торчало из снега шагах в десяти. Оно полукругом отгораживала выдающуюся в реку площадку. Кое-где на чугунных кружевах сохранились насмерть проржавевшие замки, которые вешали тридцать с лишним лет назад молодожены и влюбленные. За ограждением мерцала стена одной из линий Судороги. Понять – какой, было решительно невозможно: искаженная гравитация переплела огненно-прозрачные стены, превратив их в ленты Мебиуса и бутыли Клейна. Окутанный паром стеклянный горб Ангары беззвучно переливался в бездонном небе.    
Второго выстрела Ник не услышал – запыхался. Он только увидел, как чугунный отросток на ограждении вдруг разлетелся на мелкие кусочки, точно взорвался изнутри.    
- Будем прыгать! – сказал Филатов. – Мы тут – мишени, как в тире.  
Но оказалось, что у земляков Ника другие планы. Где-то за деревьями, в стороне, очень знакомо взвыли двигатели – один, другой, третий…  
- Снегоходы! – опознал технику Ник.    
- Живьем будут брать, - кивнул Филатов и страшно улыбнулся. – Уверены, значит, что деваться нам некуда…  
Ник молча, двумя руками подхватил здоровенный кусок слежавшегося снега и с силой метнул его за ограждение. Снежная глыба столкнулась с переливающейся всеми оттенками оранжевого стеной и исчезла в беззвучной вспышке белого пламени.    
- Вот оно в чем дело, - понимающе покачал головой Филатов. – Аннигиляция, мать ее. Из Иркутска выдачи нет…  
Вой моторов начал приближаться. Судя по звукам, снегоходов было четыре. Вскоре между деревьями показались движущиеся силуэты.    
- Мотокавалерия, однако, - проверяя свой «Хеклер-Кох», усмехнулся Филатов. – И горючее нашлось. У меня семь патронов.    
- У меня два рожка и рассыпухой десяток.    
- Мало, - подытожил Филатов.    
- А мои к твоей не подойдут?  
- Здесь тоже семь-шестьдесят-два, но натовский. В общем, нет.    
Ник содрал с  бороды иней и наросшие сосульки.  
- И чего делать-то? Не сдаваться же? А убивать их…  
- Ты вначале попади… - разозлился Филатов. – Это в кино все легко… Нет, уходить надо! Прыгать. Вниз. И идти туда!  
И он указал под речную арку. Ник поежился. Первый снегоход, весь окутанный снежными вихрями, вынесся на мостик, ведущей к площадке. С голых тополей, каркая, поднялась воронья стая. Следом за первой машиной появилась вторая, третья. На каждой сидело по двое солдат, упакованных в ладные климатические костюмы. Выпуклые, обтекаемые капоты снегоходов не утратили за десятилетия блеска и весело сверкали на солнце.  
- «Магацитлы летели в бронзовых, имеющих форму яйца аппаратах, - пробормотал Филатов. – Пользуясь для движения растительной силой…» Нет, Никита!    
- Еще как «да»! – крикнул в ответ Ник, ловя в прорези прицела головной снегоход. – Нате, землячки, получите!  
Он нажал на спуск, автомат дернулся, выплевывая дымящиеся гильзы. Пули взрыли снег неожиданно далеко в стороне от цели. В ответ солдаты тоже открыли огонь.    
- А вот у них патронов много, - сообщил неизвестно кому Филатов. – Ну, проблема разрешилась сама собой. Никита!  
Ник и сам понял, что теперь иного выхода, кроме как переваливаться через ограждение и уходить по дну реки под вздыбленный горб воды, у них нет – под обстрелом долго не выстоять.    
Съехав по промороженной песчаной осыпи и путаясь в полах тулупов, они перебежками двинулись прочь от берега. Над головами беглецов полыхали изогнутые стены Судороги.    
- Нам бы сейчас… Вечный Немец пригодился… очень! – прохрипел Ник. – Чего делать- то? Где здесь… мать ее… четвертая линия? Где, мать ее… точка перехода?!    
Позади загрохотало – снегоходчики выехали на площадку, покинули свои машины и открыли стрельбу по ускользающим беглецам.    
- Зигзагами, зигзагами давай! – кричал Филатов.    
Ник, обернувшись и наугад, что называется «от пуза», дал очередь. Пули, пролетая сквозь полупрозрачную кисею стен, оставляли яркие вспышки. Поднявшееся над городом солнце слепило глаза. Вверху сквозь облака пара глухо рычала Ангара.    
Смерзшийся песок, островки снега, камни, какие-то черные кривые бревна – высохшее речное дно мало подходило для бега, но Ник и Филатов умудрились даже в своих тяжелых тулупах показать неплохую скорость, удалившись от площадки метров на триста. Когда арка реки оказалась прямо над ними, стрельба прекратилась. Сквозь дрожащее марево исковерканных стен беглецы увидели, как солдаты следом за ними спускаются с площадки вниз.  
- Вот козлы упертые! – в отчаянии процедил Ник.    
- Это еще что, - Филатов указал чуть правее. – Ты туда посмотри…  
Там, куда была направлена его рука, на парапете Нижней набережной, Ник увидел вторую группу солдат – человек десять.    
- Загонять будут. Чтобы наверняка. Очень мы им для чего-то нужны.  
- Да понятно, для чего, - Ник шумно выдохнул – дыхание никак не хотело восстанавливаться. – Они ж сами пахать не хотят – значит, надо кого-то заставить. Рабы всегда в цене. Теперь ясно, чьими жизнями обеспечены билеты их банка…  
Филатов вскинул винтовку, приник к оптическому прицелу и пробормотал:  
- «Человек по природе своей раб, потому что свобода трудна, рабство же легко…    » У них пулеметы, Никита! Что на другой стороне реки?    
- Там, - Ник указал налево, в тонущие за завесой пара дали, – Затон. Место такое. Баржи, причалы, промзона короче. Прямо Иркут в Ангару впадает, а справа острова, сады, дачи… да там заросло все за тридцать лет, тайга, вон, отсюда видно!  
От набережной подал свой отрывистый и звонкий голос пулемет. Очередь явно была предупредительно - пули с противным повизгиванием пронеслись над головами, переливающаяся стена расцвела вспышками пламени. Солдаты рассыпались в цепь и двинулись к беглецам.    
- Семеро тут, десять там. Над головой Ангара, позади тайга. Отступать некуда, - Филатов опустил винтовку. – Колчаку, по-моему, было проще.    
- Но его все равно тут расстреляли, - Ник неожиданно побледнел. – Рабство… Сало этот, Карташов – они же нас не отпустят…  
Ничего не ответив, Филатов задрал голову, разглядывая сквозь разрывы в облаках пара стеклянно-медленную, темную воду. Потом он перевел взгляд на дно реки, внимательно всматриваясь в рельеф. Солдаты приближались. Ник сплюнул на серый песок. Плевок замерз на лету – мороз придавил за тридцать.    
- Я сдаваться не буду, - выговорил он. – Ты как хочешь, а я…  
- Скорее! – вдруг крикнул Филатов, срываясь с места. – За мной! Да скорее же!  
Он побежал навстречу солдатам, в разрыв между двумя группами. Ник, ничего не понимая, поспешил следом, прижимая к груди ледяной автомат.    
- Ты… ты чего хочешь? – выдохнул он вместе с клубами пара в спину Филатову.    
- Точка перехода! Четвертая линия – вон она, сверху спускается, как лента, видишь? – Филатов стволом «Хеклер-Коха» показал, где. – И если центр Судороги наверху, то это самое удаленное от него место…  
Солдаты остановились, явно удивленные передвижениями потенциальных рабов.  
- Э-э, уроды! – заорал один из них во всю мощь своих не слабых легких. – Сдавайтесь – тогда не убьем!    
В ответ Ник дал очередь, выбив у ног оравшего фонтанчики песка. До вычисленной Филатовым точки перехода оставалось метров тридцать, до солдат – около пятидесяти.    
- Бросайте оружие! Считаю до пяти – и огонь на поражение! – донеслось до Ника.  
- Партизаны не сдаются, - прошептал он себе под нос, с трудом поспевая за Филатовым. – Ты только не части, счетовод…  
- Раз!    
- Успеем! – проскрипел Филатов, выталкивая Ника вперед.  
- Два!  
- Никита, там яма! Левее!  
- Три!  
- Твою мать! – яму Ник оббежал, но запнулся о какую-то черную от замершего ила корягу и полетел на землю.    
- Четыре!    
Филатов гигантским прыжком вернулся к запутавшемуся в тулупе напарнику, подхватил его под локоть, потащил за собой, шипя в ухо:  
- Желание! Думать про Париж! Желай! Там жизнь, понимаешь?! А тут смерть…  
- Пять!  
Ник широко раскрыл глаза, увидев прямо перед собой искрящуюся, дрожащую желто-оранжевым огнем спасительную стену. Филатов сопел где-то сбоку, постепенно перемещаясь за спину – в точке перехода Ник должен был оказаться первым.  
- Огонь! – закончил счет командир поимщиков и солдаты дали дружный, раскатистый залп, щедро посылая на поиски человеческой плоти стайки крохотных стальных слитков в свинцовых рубашках.    
Стена перед Ником окрасилась огненными вспышками от пролетавших через нее пуль. Он инстинктивно пригнулся, наступил на волочащуюся по мерзлому песку полу тулупа и нырнул головой вперед. Филатов не успел среагировать, налетел сзади, перепрыгнул через Ника и… влетел в огненную стену.  
Первым!  
Нику ничего не оставалось делать, как броситься за напарником, проклиная и про себя, и вслух всех богов и дьяволов оптом.  

Часть вторая

Род уходит, и род приходит, а Земля остается навек... 
Экклезиаст 

Глава первая

- Где мы? – спросил Ник и сам удивился тому, как глухо, словно сквозь вату, звучит его голос.  
Под ногами шуршал ноздреватый, оттепельный снег. Вокруг стоял густой, непроглядный туман. Он начинался от самой земли и поднимался на несколько метров, скрадывая не только расстояние, но и звуки. Ник посмотрел наверх и невольно шагнул назад: из тяжелой, сырой, воглой мглы над ним выметнулись к серому небу гигантские темные фигуры, похожие на застывших каменных великанов.    
Утесы вздымались метров на тридцать-сорок и казались на фоне темных рваных туч плывущими по грязной воде старыми бревнами невероятных размеров. Ник помотал головой, отгоняя наваждение. Наверху гуляли ветры, они погоняли тучи, остро и зло посвистывали в изломах каменных громад. За спиной у Ника хрустнул наст.  
- Филатов! – в отчаянии заорал он, оглядываясь. – Ты здесь?  
- Не кричи, - негромко проскрипел за спиной знакомый голос.    
Ник резко обернулся и увидел сквозь туман темный силуэт в мешковатом тулупе с поднятым воротником.  
- Тьфу ты… Я уж думал – все, потерялись. Где мы? Явно не в Париже?  
- Нет.    
- А где тогда? И что это за балдохи торчат?  
- Это не балдохи, - Филатов неожиданно начал удаляться, голос его зазвучал глуше.    
- А что… Эй, ты чего? – Ник шагнул вслед за напарником, но тот уже растворился в тумане.    
И наступила тишина.  
- Филатов! – наудачу крикнул Ник. – Хорош шутить!  
- Я еще не начинал, - донеслось откуда-то справа. – Ты с кем тут разговариваешь?  
С хрустом ступая по сугробам, возник Филатов. Ник только глянул на него – и почувствовал, как по спине продрало морозом.  
Филатов был без тулупа! В своем привычном плаще, с поднятым капюшоном. А главное – голос его звучал не так, как у того, ушедшего в туман мгновение назад. И еще Ник понял, что тот, первый Филатов, Филатов-в-тулупе, говорил с ним без слов…  

***  

- Самое главное для нас сейчас – дождаться, когда развеется туман, - негромко втолковывал Нику Филатов. – Тогда мы найдем Судорогу, точку перехода и уберемся отсюда. Тихо и аккуратно.  
Они сидели спина к спине у подножия одного из каменных гигантов, держа стволы наготове, уже больше часа. Наверху свистел ветер и дико гудели какую-то языческую песнь утесы. Туман колыхался огромным одеялом. Нику он напоминал невероятное морское животное, титаническую медузу, в которую они с Филатовым угодили. Развеяться медуза не могла. Она могла только уплыть. Или уползти. Выпустить какие-нибудь ложноножки, щупальца или что там есть у медуз - и…    
«Ну и дурь лезет в голову», - подумал Ник.    
Туман жил своей, странной и непонятной жизнь. Он шуршал снегом и ронял непонятно откуда капли воды. Он потрескивал ветками, хотя ни одного дерева поблизости не наблюдалось.    
А еще время от времени он еле слышно ворчал, как дворовый голодный пес, и постанывал, как старый, больной человек. Когда Ник слышал эти стоны, у него горло перехватывало от ужаса.  
И почему-то все время мерещилось, что из колышущейся мглы вдруг начнут проступать очертания человеческой фигуры, но в последний момент что-то случится и у человека окажется голова быка. Или медведя.    
Стискивая покрытый капельками воды автомат, Ник скрипел зубами от бессилия – справиться со страхом он не мог. Филатов молчал. Посвистывал ветер, пели над головами каменные исполины.    
Слитный хруст снега донесся неожиданно, он не накатил постепенно, а возник сразу, вдруг. Ник встрепенулся, попытался встать. Филатов схватил его за руку, прошептал:  
- Не шевелись и молчи!  
Хруст приблизился. Стало ясно, что через сугробы идет несколько человек.  
- Третий! – позвал чей-то хриплый голос. – Камень видишь?  
- Ну, - отозвался невидимый Третий.  
- Давай на него, мы подтянемся, потом перекличка.  
- Есть.    
Указательный палец правой руки Ника лег на спусковой крючок.  
- Не вздумай, - без голоса прошелестел Филатов.    
Мутные очертания человеческих фигур одна за другой прорисовывались сквозь мглу, укрупняясь деталями. Судя по всему, это были преследовавшие их солдаты. Держа наготове оружие, они прошли мимо сидящих беглецов, даже не посмотрев в их сторону – и канули в тумане.  
- Фу-у… Пронесло, - пробормотал Ник. – Они, значит, за нами полезли…  
- Тихо! – Филатов напрягся, стиснул локоть Ника. – Сейчас…  
- Э, пацаны, а где Китаец? – глухо донеслось из тумана.    
- Он перед тобой шел вроде…  
- Хорошо базарить! – прервал разговор хриплый командирский бас. – Построились! На первый-второй рассчитай…  
Дикий, буравящий даже не уши, а мозг свист покрыл все звуки. Нику на мгновение почудилось, что он не только оглох, но и ослеп. Тело затрясло, желудок сдавил спазм и Ника вырвало желчью. Филатов не глядя завалил блевотину снегом.  
И вдруг наступила тишина, огромная, как океан. Ник сглотнул и поразился, насколько громко это у него получилось.    
- Что… - дрожащими губами вышептал он. – Что это было? И п-почему они з-замолчали?    
Крик бритвой полоснул по ушам.  
- А-а-а-а-а! – дико, по-звериному кричал кто-то, и этот вопль еще сильнее свиста оглушил Ника, парализовал его, лишил воли и возможности рассуждать здраво, столько нечеловеческого ужаса и страдания в нем было.  
- Все, - тихо сказал Филатов. – Их больше нет.  
- А мы? – тупо спросил Ник. – Мы еще есть?  
- Мы есть, - устало проскрипел Филатов. – Надо только дождаться, когда развеется туман.  И сидеть смирно…  

***  

- Это место называется Маньпупунёр…  
- Чего-о? – отошедший от пережитого ужаса Ник впервые с сегодняшнего утра развеселился. – Мань… пу-пу… и что там в конце?  
- Маньпупунёр, - серьезно повторил Филатов. – В переводе – место Малых каменных демонов.  
После этих слов веселиться Нику сразу как-то расхотелось. Больше всего его поразило, что здешние демоны – малые. Значит, где-то есть и большие…  
- Скалу видишь? – продолжил Филатов. – Всего их семь. В старой вогульской легенде говорится, что много-много веков назад злые ненецкие шаманы-убийцы пошли войной на народ манси, чтобы истребить их до последнего человека. Они шли с севера, по пути разгромили несколько хонтов отважных вогульских богатырей-отыров и манси были обречены, но здесь, вот на этом месте, их остановил сам Ялпынг-ойка-нёр…  
- Кто? – Ник переспросил не потому, что не расслышал, а скорее чтобы Филатов сделал паузу и он смог переварить рассказ напарника.  
- Ялпынг-ойка-нёр – Святой Старец, Хозяин Урала. Он превратил врагов в каменные изваяния, а бубен их главного шамана стал горой Койп. Она тут, рядом.    
- Так мы на Урале, что ли? – Ник искренне удивился. – А как нас сюда занесло? И причем тут эти твои пупу… нёры всякие?  
Филатов помолчал, массируя подбородок, наконец, ответил:  
- Помнишь, я тебе говорил, что разучился хотеть? Оказалось, что это не так. Судорога считала с подкорки мои потаенные желания.  
- Ага, - Ник повернулся к напарнику. – То есть ты тут уже был и эти места знаешь? Ну, тогда давай, колись – кто, что, когда и зачем!    
Филатов вздохнул, воткнул «Хеклер-Кох» прикладом в рыхлый снег и ровным голосом принялся рассказывать:  
- Наша группа занималась проверкой событий, случившихся в здешних краях в ночь с первого на второе февраля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. В пятидесяти шести километрах отсюда находится гора Холат-Сяхыл, что переводится с языка манси как «гора мертвецов». На ее склоне погибла группа туристов-лыжников из Свердловского турклуба. Руководил группой Игорь Дятлов. Ты наверняка слышал об этой печальной истории.  
Ник поежился – в тулупе было тепло, но от слов Филатова веяло могильным холодом.    
- Не помню точно, - сказал он. – Что-то такое в Интернете читал… Лавиной их засыпало, что ли… Или беглые зеки убили? Черт, не помню.    
- Лавина рассматривалась как одна из причин гибели группы. Другие варианты – НЛО, секретные испытания нового оружия, группа иностранных диверсантов…    
В тумане возник странный шелестящий звук, прокатился мимо и затих. Ник снова схватился за автомат.  
- Что это?  
- Наверное, наст осел, - Филатов пожал плечами. – Ты, главное, сейчас ничего не делай. Просто сиди и жди, когда туман рассеется. Тогда он уйдет.  
- Кто?  
- Наш старый знакомый. Тот, из-за кого я первый раз попал сюда.  
Слово вертелось на языке, но Ник никак не мог себя заставить выговорить его. Он сам не понимал, почему. Что-то мешало, что-то… Или это интуиция подсказывала: «Не зови беду по имени»?  
- Хум-полен? – наконец произнес Ник.  
- Тс-с-с-с! – приложил палец к губам Филатов и продолжил: – В группе Дятлова были опытные, бывалые туристы. Девять человек, не первый год совершавшие подобные походы зимой, на лыжах. Они шли на гору Отортен, это севернее. Кстати, с языка манси название переводится как «Не ходит туда». Говорят, что Отортен, как и Холат-Сяхыл – Ялпынги, священные горы манси. Говорят, на Холат-Сяхыле еще в тридцатые годы двадцатого века проводились обряды. Туда было запрещено ходить женщинам. Нарушивших запрет связывали лиственничными ветвями и топили в озере. Но в конце пятидесятых годов в Стране Советов в мистику не верили. Спутник полетел – какая уж тут мистика? В общем, проверить все эти данные нам не удалось. Зато удалось узнать, что погода в ночь трагедии, по данным Ивдельской метеостанции, была безветренная, умеренно холодная, но аномально низких температур не отмечалось. На пологом склоне Холат-Сяхыла группа Дятлова разбила палатку. Там, в окрестностях, их всех и нашли…  
- Точно, точно, - закивал Ник. – Я теперь вспомнил: они все замерзли. Но причем тут…  
- Не все, - покачал головой Филатов. – Вначале они покинули палатку. Причем не через вход, а разрезав полотнище изнутри ножом. Бежали в панике, некоторые – не успев одеться и обуться. Но я уже говорил, это были опытные таежники, которые должны были пережить ту ночь даже без палатки. Должны были… и они попытались! Покинув палатку, они ушли вниз, развели костер, а потом… Четверо действительно замерзли – «скончались в результате воздействия низких температур», так в протоколе. Их тела нашли на склоне. Остальные… У одного из мужчин была трещина в черепе, шестисантиметровая трещина, как будто его голову кто-то очень сильно сжал, как арбуз. Четверо других, и в том числе две женщины, получили множественные переломы ребер и повреждения внутренних органов, несовместимые с жизнью. Их словно сжимала и корежила какая-то сила. Когда тела нашли, уже весной, в мае выкопали из-под снега, выяснились странные и пугающие подробности: отсутствие языка во рту у одной из женщин, отсутствие глазных яблок у мужчин, позы, в которых людей застигла смерть, непонятные траектории их движения по склону. В общем, официальное расследование так и не вынесло однозначного вердикта о причинах гибели группы.    
Ник запахнул поплотнее тулуп, тоскливо посмотрел на черные вершины утесов в небе.  
- Ты, выходит, следователь? – спросил он у Филатова.    
- Нет. Мы занимались проверкой по факту гибели группы Дятлова.    
- Проверкой чего?  
- Проверкой причастности к этому неких… сил.  
- И чего напроверяли?  
- Много чего. Например, что неподалеку от места гибели группы находится гора Чистоп, не просто ялпынг манси, а ойка-нёр, то есть священный старик-страж. На его вершине в древние времена, когда боги разгневались и затопили всю землю, спаслись пять семей, которые и дали продолжение человеческому роду. А от чужих Чистоп охранял куль-наёр. Там, на вершине, была советская военная станция слежения, с локаторами и прочей авиационной аппаратурой. Куль-наёр регулярно сводил солдат и офицеров с ума, насылал мороки и в конечном итоге выжил военных с этого ялпынга – станцию закрыли. Кстати, мы проводили исследования, делали замеры – на Чистопе находится мощная аномальная зона с выходами патогенной энергии…    
Ник сердито засопел. Чего-чего, а такого он от Филатова не ожидал.    
- Это что, уфология какая-то? Так ты экстрасенс по итогу?  
- Да нет, отнюдь, уфологией тут, к сожалению, и не пахнет, - Филатов вздохнул. - Понимаешь, Никита, люди давным-давно заметили, что рядом с нашим миром существует некая иная сущность, другое измерение, тот свет, Рай, Ад, параллельный мир – называй как хочешь. Там обитают удивительные и пугающие существа, все эти народцы холмов, эльфы, единороги и Индрик-звери из сказок и легенд. И есть у нас на планете места, где наш и тот, другой миры, соприкасаются. Это как два мыльных пузыря, летающих по ванной комнате. Раз – и они касаются друг друга. И тогда происходит прорыв существ оттуда – сюда.    
- А-а! – догадался Ник. – То есть хум-полен, он…  
Низкое ворчание, переходящее в утробный рык, раздалось совсем рядом. Ник осекся, выпучив от страха глаза, вскинул автомат. Вокруг колыхался туман. С вершины ближайшего утеса обрушился пласт снега.  Филатов даже не пошевелился, только пробормотал:  
- Как кошка с мышками…    
- Он что… подслушивает? – шепотом спросил Ник, продолжая озираться.  
- Не знаю. Вряд ли. Ему – незачем. Он и так все знает. Там совсем другая логика поведения. Нечеловеческая.    
- Но он это… разумный?    
- Еще какой, - Филатов надвинул на голову капюшон. – Тамара Поливанова даже вычислила, что у них синкретическо-интуитивный склад мышления, позволяющий просчитывать свое поведение на много-много ходов вперед.  
- А кто такая Тамара Поливанова?  
- Капитан ФСБ. Куратор нашей группы от Управления Т.    
- А что такое…  
- Много вопросов, Никита. Много несущественных вопросов. Я всего лишь объяснил, почему мы с тобой попали именно сюда, на Маньпупунёр.    
- Погоди, а куль-наёр – это тоже… он?  
- Вроде того.  
Угрюмо посмотрев на безучастного Филатова, Ник проворчал:  
- Не сказать, чтобы я особо чего-то понял.  
- Это твои проблемы.  
- Погоди, ты сказал, что тот, другой мир, он соединен с нашим в каких-то местах, и одно из них – здесь, да?  
- Именно. Есть народы, которые развивались в тесном соприкосновении с выходцами с того света. Кельты, майя, тибетцы, догоны, саамы, маори и другие. Манси входят в их число. Их верования, их мифология отражают дуалистическое строение Вселенной. Наш мир – и тот мир. Возможно, кто-то из вогульских шаманов в прошлом бывал за гранью, там, на том свете, и видел…  
В тумане зазвучали шаги, тяжелые, быстрые. Ник услышал, как кто-то обошел их полукругом, шумно выдохнул, и вдруг из мглы прилетело что-то круглое, лохматое, похожее на земляной ком, обросший черной травой.    
Оно упало в снег перед Ником, разбрызгав вокруг темные брызги, и он увидел, что это человеческая голова. Горло сжало, сердце тяжело застучало в висках.    
- Все, - не меняя позы, сказал Филатов. – Он нас предупреждает. Помолчим.    
- А он нас… не убьет? – опасливо, и от того очень тихо, спросил Ник.  
- Нет. Если бы хотел, то убил бы в самом начале, - проскрипел Филатов. – Мы ему для чего-то нужны. Предлагаю подремать. Ночью подморозит и туман разойдется. Тогда будем искать точку перехода.    
Оторванную голову Филатов зарыл в снег – Ник не сумел заставить себя прикоснуться к ней. Потом Филатов затих, опершись на «Хеклер-Кох» – видимо, и вправду уснул. Ник попытался было закрыть глаза, но тут же в ужасе открыл их, вглядываясь в белесую муть. Ему привиделось, что из тумана возникла жуткая, обросшая волосами, рогатая и зубастая морда хум-полена.    
- Он, кстати, не такой уж и страшный внешне, - неожиданно сообщил Филатов. – А вот страх нагонять умеет. Внушение, иллюзии… Да ты и сам знаешь. Йети, алмасты, бигфут – у него много имен.    
- Так это снежный человек! – почему-то с облегчением сказал Ник и даже улыбнулся. – А я-то думал… Хум-полен!  
- Лесной мужик в переводе. А по-русски будет…  
- Леший! – догадался Ник. – Погоди, погоди, так выходит, что у нас они тоже есть?  
- Они есть везде, где наши миры соприкасаются.    
- И наши предки…  
- Как-то уживались с ними, иногда, возможно, враждовали. Знаешь, что было изображено на знамени Ермака, возглавившего русскую экспансию в эти земли?    
- Ну?  
- Лев, сражающийся с единорогом.    
Ник пожал плечами.  
- Ну и что?  
- А то: лев – символ доблести и отваги нашего мира. А единорог – иномировое существо. Понял аллегорию?  
Ник кивнул.    
- Меня другое волнует, - продолжил Филатов, повернулся, уколол из-под капюшона внимательным взглядом, в котором не было ни капли сна. – Почему такой интерес к Судорогам? Он ведь ходит по ним. Или они ходят…    
- За нами?  
- Или за кем-то. Или куда-то.    
Ник потрогал мокрую бороду, сплюнул в снег и предположил:  
- А если Судороги затронули и их мир?  
- Про их мир давай не будем, - немедленно отреагировал Филатов. – Оттуда нет возврата. Знаешь статистику по пропавшим без вести?    
- Нет.  
- До ста тысяч ежегодно. Большинство, конечно, потом находится – кто попросту в бегах по принципу «Ты куда, Одиссей, от семьи, от детей?», кто память теряет, кто пьет, кого в рабстве держат, а бывает, что «потерянец» и неживой уже. Но процентов двадцать не находится никогда. Эти люди действительно исчезают бесследно. Есть версия, что они как раз и оказываются «на том свете». Сказку «Аленький цветочек» помнишь? Она ведь как раз про это…  
- Та же героиня вроде как вернулась, не?    
- Вернулась, совершив определенные действия. И наш хум-полен… то есть чудище косматое, в общем-то, отпустил ее на время, но с условиями. В Европе в Средние века бытовало несколько подобных сказок. «Там Лин», например. Ну, и, конечно же, легенда про некоего Томаса Лермонта, его еще именовали Честным Томасом и Томасом-Рифмачом. Он вроде бы был историческим персонажем и сумел вырваться из волшебной страны эльфов – то есть оттуда… Хотел бы я с ним побеседовать.    
Ник хмыкнул:  
- Ты серьезно?    
- А ты – про то, что Судороги затронули их мир?  
- Ну, не знаю…  
- Хотя гипотеза неплоха. Неведомые частицы издырявили не только Землю. Они пробили межпространственные барьеры и…  
Заунывный вой, полный обморочной жути, покрыл все звуки. Ник вскочил, чувствуя, как его снова бьет крупная дрожь. Из тумана надвинулось огромное, метро в четыре высотой, неясное пятно – и тут же исчезло.  
- Похоже, я угадал, - усмехнулся Филатов. – Теперь давай и вправду сменим тему. Похоже, он разозлился.    
- Он… он такой большой?  
- Не знаю. Он – разный. Или они…  
Ник рухнул в снег, неловко подогнув ноги.    
- Чер-рт! До сих пор колотит всего. Когда это кончится?! Может, попробовать его… - он выразительно ткнул стволом автомата в туман.  
- Не выйдет, - покачал головой Филатов.  
- Да что он, бессмертный, что ли?  
- Нет, наверное. Но мертвым это существо не видел никто и никогда. Успокойся. Нам надо ждать.  
- Ждать, - повторил Ник. – Хуже нет – ждать и догонять…  
На этот раз они замолчали надолго. Секунды сливались в минуты, те медленно ползли куда-то, словно невидимые жирные гусеницы. Оттепель, накинув на все вокруг морок тумана, жила по своим правилам – позванивала капелями, шуршала снегами, однажды принесла невесть откуда ворона и тот, кружа над поющими каменными ненецкими шаманами, мерзко каркал, ухудшив и без того поганое настроение Ника.  
Потом ветер стих. Утесы умолкли. Время шло.  
Неспешно, вкрадчиво, исподволь начало смеркаться. Мысли Ника сами собой постоянно возвращались к гибели группы Дятлова, к солдатам, что сгинули в тумане совсем рядом, к оторванной голове…  
И к хум-полену, бродившему поблизости. Теперь больше всего Ника пугало то, что это существо думает не как люди, а значит, понятия о добре и зле у него были совсем другие. «Может, он голову оторвал, уверенный, что это хороший поступок? – гадал Ник. – А может, просто ради игры?! Филатов и всякие другие изучают этих хум-поленов, вычисляют что-то там, а они просто сумасшедшие…»  
Новый приступ страха накатил из серого сумрака, как накатывает порыв ветра. Нику послышались голоса, почему-то детский смех, звон трамвая. Он вспомнил звуки давным-давно умершего города, которые они слышали в Казанской Судороге. Неужели и там тоже побывал хум-полен или такие же как он? А может быть, это все – десятилетия комы, разруха, конец цивилизации – вообще затеяли выходцы с того света, и коллеги Вечного Немца были их куклами, безмозглыми петрушками, которыми управляли телепаты с нечеловеческой логикой?!    
Невидимое холодное щупальце высунулось из тумана, коснулось мыслей Ника – и тут же отпрянуло, но словно бы поманило за собой, побуждая еще и еще раз испытывать ощущения этого прикосновения. Ощущение было сродни тому, которое возникает, когда чешешь комариный укус – почесал и хочется еще. Ты знаешь, что чесать нельзя, что будет хуже, что можно занести в ранку заразу, будет нарыв, но все равно чешешь, чешешь, чешешь…    
Ник начала медленно подниматься, неловко опираясь на автомат. Невидимое шупальце пощекотало – и в очередной раз отдернулось, но он чувствовал, что оно совсем рядом, всего в двух шагах, надо только сделать эти шаги, сделать…  
- Филатов! – взмолился Ник, уронив автомат и стискивая виски. – Держи меня! Я сейчас побегу! Сил больше нет…  
- Это он тебя меречит, - проскрипел Филатов. – Не поддавайся. Ветер совсем затих. Холодает. Скоро туман рассеется – станет легче.    
От звуков его голоса Нику полегчало.  
- Говори что-нибудь, - попросил он, бессильно осев в сугроб. – Хоть песню спой, только не молчи.    
- Я не умею петь.  
Ник вспомнил, как бодро и грозно пел Филатов в доме Кекина «Марш мародеров», но спорить не стал.  
Молчание затянулось. Ника трясло, спина взмокла, не смотря на холод.    
- Совсем тяжко? – тихо спросил Филатов, и не дожидаясь ответа, все же вполголоса запел:  
Капитан Воронин не был капитаном,  
Его звали просто – Андрей.  
Он возил мусор, ловил хулиганов,  
Выпускал газету «Семь дней».  
Он жил с Сельмой Нагель,  
А она была шлюхой,  
Но при этом хотела любить.  
Воронин пил, но не мог забыться,  
Потому что не умел пить…  
Ник посмотрел на покачивающийся во мгле силуэт Филатова. Из странной песни он не понял ровным счетом ничего, кроме того, что каким-то людям – наверное, знакомым Филатова? – очень плохо. Возможно, еще хуже, чем ему, Никите Проскурину.  
Филатов между тем продолжил, не меняя интонации и тембра голоса:  
Полковник Васин послал всех на хер,  
Не исключая молодой жены.  
Полковник Васин расстрелял начштаба,  
Не чувствуя при этом вины.  
Его полк стоял под Моздоком,  
Полк поднялся за полчаса.  
Развернул черное с золотом знамя  
И ушел своим ходом в леса…  
Эшелон грохочет в ночи,  
Машинист читает Коран.  
В разведроте полируют осиновый кол,  
Все пьют, но никто не пьян.    
Полковник Васин выбрит до синевы,  
Он третьи сутки не спит.  
Пора вернуть эту землю себе,  
Господь не выдаст,  
Если простит…  
Ника передернуло. Он почувствовал, что сейчас просто разрыдается – не от странных песен Филатова, не от страха, удавом сдавившего и волю, и разум, а просто как в детстве, когда слезы были выходом из любой безвыходной ситуации.  
- Не надо… - просипел он сдавленным горлом.    
- Не буду, - согласился Филатов.    
- Расскажи чего-нибудь… - снова просипел Ник.    
- Что?  
– Про работу свою.  
- Не уверен, что тебе будет интересно.  
- А ты попробуй.  
Филатов на мгновение задумался, потом сказал:  
- Ну, хорошо. Ты знаешь, кто такая Баба-яга?  
Ник, отходя от едва не случившейся истерики, фыркнул:  
- Шутишь?  
- Не торопись веселиться. Все без исключения персонажи хорошо знакомых нам с детства сказок имеют реальные мифологические прототипы, причем никакого юмора там нет и в помине – все очень серьезно. Например, во всем известной сказке про Колобка речь идет о жертвоприношении духам леса, разорявшим крестьянское хозяйство. Колобок – круглый жертвенный хлеб – встречается только тем животным, которые наносят вред людям. Заяц посягает на огород, волк – на стадо, медведь – на ульи или бортни с медом, лиса – на домашнюю птицу.    
- Да ладно, - не поверил Ник. – То есть все сказки – это переделанные для детей древние были?    
- И обряды, и легенды, и мифы, - подтвердил Филатов. – Та же Баба-Яга – это ведь не просто ведьма, а хтоническое существо, проводник из мира живых в мир мертвых – и обратно. Изначально у древних славян она имела немного другие черты и даже называлась иначе - Егаба, Егабиха. Знакомый нам образ родился где-то в пятнадцатом веке, когда, собственно, и формировался русский народ, русский этнос. И связано это с русской экспансией на восток, на Урал.  
- Хочешь сказать, Баба-Яга тут жила? – Ник увлекся и не заметил, как перестал дрожать.    
- Именно, - Филатов оживился, начал жестикулировать. – И связана наша Баба-Яга опять же с обрядами местного населения, так называемых обских угров – хантов и манси. Что мы знаем о Бабе-Яге из сказок? Что живет она в избушке на курьих ножках, которая без окон, без дверей, стоит к лесу передом, к дороге задом, вокруг колья натыканы, а на них черепа. Сама Баба-Яга – Костяная нога, морда глиняна, причем костяная нога в избушке из угла в угол, а нос в потолок врос.  
- Ну и?  
Филатов рукавом стер со ствола «Хеклер-Коха» капли воды и неторопливо продолжил:    
- Культовые сооружения уральских угров, их еще называют амбарчиками – это чамьи и сомьяхи. Выглядят они как небольшие – метр на полтора - деревянные домики под двускатной крышей, помещенные на столбах или спиленных стволах деревьев. Иногда на одном, иногда на двух-трех. Одиночные чамьи всегда стоят задней стенкой к тропе. Окон и дверей в чамье не бывает. Чтобы попасть внутрь, нужно отодвинуть специальную деревянную загородку и снять торцевую стенку. Вот тебе и «без окон, без дверей» и «к лесу передом, к нам задом». Большие сомьяхи часто огораживает ограда из кольев, на которых охотники нанизывают черепа животных – оленьи, лосиные, медвежьи… - Филатов сделал паузу и тихо закончил: - Иногда человечьи…  
Ник вспомнил про закопанную в снегу голову, и ему снова сделалось жутко.    
- Все настолько сочетается, все так подходит одно к другому, что не может быть просто совпадением, - продолжил Филатов. – В чамье, то бишь в избушке, вогулы поселяют своих кумиров или, по-научному, фетишей. По-русски, наверное, будет правильно сказать – идолов, хотя это не совсем идолы. Фетиш – это и покровитель рода, и бог конкретной местности, и общий бог, а может и просто вместилище души родственника – по-мансийски иттарма, деревянная кукла или полено. Главное не это. Фетиши вогулов всегда одеты в настоящую человеческую одежду, им часто приделывают руки и ноги из настоящих костей, делают лица из бересты, глины или вырезают из дерева. Причем одевают фетиши в одежду дорогую, меховую, а меховая шубу на языке манси – яга. А предки наши называли чурбак и вообще всякое тело цилиндрической формы бабой или бабкой, отсюда и ромовая баба, и игра в бабки. Вот так и получается, что в избушке без окон, без дверей лежит, упираясь берестяным носом в низкий потолок, баба в яге с костяной ногой…  
- Погоди, - Ник помотал головой, отгоняя нарисовавшуюся в воображении картинку. – А как же курьи ножки? Причем тут курица?  
- Тут тоже все сходится. Только они не куриные, а окуренные. У вогулов принято, прежде чем подняться по столбу с зарубками в чамью, трижды окурить столбы дымом от тлеющего гриба чаги. Кстати, то, что в некоторых сказках избушка Бабы-Яги ходит, тоже имеет под собой реальную подоплеку: шаманы вогулов иногда переносят чамьи с места на место, чтобы их фетиши могли ходить друг к другу в гости.    
- Прямо культ кукол какой-то, - хмыкнул Ник. – Только страшновато, когда взрослые вот так играют.  
- Не просто играют. Фетишам приносили богатые жертвы, их кормили и поили, мазали губы кровью, для них убивали пленников. А охраняли капища и потайные поляны…  
Договорить он не сумел – хум-полен заревел, из тумана полетели комья снега, мелкие камни.  
- Я понял, - одними губами сказал Ник Филатову. – Я понял, кто…  
- И его в этом случае называли как раз куль-наёром – как на ойка-нёре Чистопе. Вот тебе и мотив проводничества на тот свет, - так же тихо ответил Филатов.    
Они вновь замолчали. Ветер неожиданно ожил, завыл, зашумел в небесах, перемешивая тучи. Сквозь его заунывный вой было слышно, как потрескивает на утесах лед – это замерзала стекавшая сверху оттепельная вода.    
Серые облака начали рваться на части, расползаться, а в бездонно-черных провалах вспыхивали равнодушные, холодные звезды. Туман потек, как кисель, толкнул Ника в грудь, облепил лицо – и сгинул, сполз вниз по пологому склону. Филатов поднялся на ноги, огляделся. Ник последовал его примеру. От открывшегося простора кружилась голова.    
Они стояли у подножия одного из семи утесов. Половина неба - над головой и дальше к востоку – по-ночному зачернела, а далеко на западе, куда улетали ошметки облаков, вдруг вынырнуло из туч маленькое, красное, злое солнце. Оно мгновенно выкрасило снег в сиреневый цвет, выложило на нем длинные и густые темно-фиолетовые тени. Нику показалось, что они находятся на другой планете, настолько неземным, нереальным был окружающий пейзаж.    
Хум-полена нигде не было видно. Судороги тоже. Только снег, титанические скалы Маньпупунёров и тайга, неприступной стеной темнеющая вдалеке. Оглядываясь, Ник заметил в стороне, метрах в тридцати, на снегу какие-то темные пятна.  
- Не ходи, - сказал Филатов.  
Но что-то заставило Ника прошагать, проваливаясь по колено, эти тридцать метров. Подойдя к пятнам, в свете умирающего дня он вначале не понял, что видит перед собой – какие-то тюки, палки, воткнутые в снег…  
А когда пришло понимание, он развернулся и со всех ног бросился обратно, тщетно давя в себе рвотные позывы.  
Хум-полен не просто убил преследовавших Ника и Филатова солдат. Он оторвал им головы, руки, ноги и сделал из них, как из кольев, ограду вокруг обрубков тел. При этом почему-то на снегу вокруг этой дикой инсталляции практически не было крови. Поодаль, косо зарывшись в снег, лежал пластиковый контейнер с ручкой. По выпуклой бочине шла какая-то английская надпись, краснел медицинский крестик.    
А еще Ник заметил, что погибшие не были теми солдатами, что преследовали их в Иркутске. Камуфляж на ошметках тел был точно таким же, как на «чужаках», попавшихся им в Омске…  

Глава вторая

Судорога обнаружилась ближе к полуночи, когда Ник и Филатов уже потеряли всякую надежду выбраться из этих проклятых вогульских снегов.    
Покинув Маньпупунёр, они пошли на восток, туда, где находился, по словам Филатова, исток реки Печоры. Где-то на юго-востоке высилась та самая зловещая гора Холат-Сяхыл, там в пятьдесят девятом году погибли лыжники из группы Дятлова, но до нее было далеко. Прямо перед путниками находилась гора Печер-Я-Тальях-Сяхыл, «Гора, которая родила Печору». Отчего-то напарник Ника был уверен, что Судорогу нужно искать именно там.    
Окончательно стемнело. На небе расцвело северное сияние – разноцветные сполохи переливались в вышине, затмевая звезды, точно реклама компьютерной игры. Ник, глядя на это великолепие, поймал себя на том, что совсем не удивился. Он уже давно, еще с момента гибели неизвестных солдат, перестал воспринимать реальность и чувствовал себя персонажем какой-то жуткой сказки вроде «Черной курицы» или «Мальчика-с-пальчик».  
Хум-полен больше не показывался. То ли ему наскучило играть с людьми, то ли он отработал свое, отстоял вахту, отдежурил – и ушел отдыхать. Ник понимал, что это не так, но очень хотелось думать, что больше с этим существом они не встретятся, а главное – что больше не будет холодного щупальца, леденящего мозг и манящего за собой.    
Проваливаясь по пояс в снег, они спустились с возвышенности, вошли в лес, пересекли замерзший и погребенный под сугробами ручей, с которого начиналась великая северная река…  
- Это уже Печер-Я-Тальях-Сяхыл, - указал на сереющий в сумерках заснеженный склон Филатов.    
Ник промолчал. В лесу ему стало плохо, не физически, а словно бы что-то случилось с душой. Захотелось лечь, укрыть голову полой тулупа, зажмуриться и уснуть, а проснуться уже дома, причем дома в детстве – чтобы воскресенье, чтобы мама испекла оладушки, чтобы отец бодрым голосом объявил, что пора вставать и после завтрака они пойдут в гараж чинить старенькие «Жигули», а когда починят, поедут на машине в город…  
- Следы, - проскрипел Филатов и указал - где.    
Ник, с неохотой оторвавшись от своих видений-воспоминаний, повернул голову. Между деревьев по снегу извивалась неглубокая, но отчетливо заметная борозда, точно там прополз исполинский змей или кто-то протащил волоком что-то круглое.    
- Это зачем? – глупо и тоскливо спросил Ник, оглядываясь.    
Ему начало мерещиться, что за деревьями, в переплетении ветвей, движутся темные силуэты и страшные бородатые лица пялят на него слепые глаза.  
- Это граница, - ответил тем временем Филатов. – Дальше ходу нет. Вот «лешачий крест».  
Ник посмотрел туда, куда ткнул пальцем Филатов и увидел, что ствол  здоровенной, в обхват, пихты пробит насквозь толстым, в руку человека, суком, причем пробит давно – дерево успело врасти в дерево.    
Это действительно было похоже на крест, но при этом пугало и вызывало желание бежать прочь без оглядки.    
- И что, мы пойдем обратно? - с внутренним облегчением поинтересовался Ник.    
- Нет, конечно, но вообще это интересно, - Филатов говорил не столько с Ником, сколько сам с собой. – Вот так они обозначали пределы своих зон, а люди потом ставили знаки, вырезали личины, вкапывали менквов…  
- Кого?  
- Менквы – предки угров из фратрии Пор     , - попытался объяснить Филатов, но увидев оторопь на лице Ника, усмехнулся. – Люди с деревянными зубами и острыми головами. Кули… бесы… Ладно, давай потом. Надо идти.  
- Если тут появятся эти менквы твои или он… - Ник сглотнул, закашлялся, но так и не сумел выговорить слово, - я буду стрелять, пронял?  
- Ну и дурак, - вдруг обозлился Филатов. – Что смотришь? Раскис, как баба! Стрелок хренов. Вперед давай! Ты же белый человек, Сын Волка и вообще хомо экспансикус! Переживать грешно, понял? Убей в себе эту рефлексирующую дрянь – и вперед! Кто бесов боится – того они и заедают.    
- Ну да, ну да. И ты про рефлексию… - пробормотал Ник и перешагнул борозду. – Вот я и на том свете…  
В памяти всплыли строчки слышанной где-то случайно песни:  
Мы разучились смотреть назад,  
Поздно, все осталось вчера,  
Шаг вперед, и я вижу, брат,  
Слезы в твоих глазах.  
Жилы стянуты в узел,  
Каждому своя судьба,  
Помни, за зимой будет ночь,  
И снова - зима…   

- И снова зима… - прошептал Ник.    
Сияние в небе потухло, как будто выключили рубильник. Деревья зашатались, как живые, загремели оледеневшими ветвями, и от этого костяного стука Ника продрал озноб. Он запрокинул голову и увидел, как огромная и ровная, словно отрубленная топором, туча стремительно пожирает чистое ночное небо и размазанные сполохи меркнут, расплываясь в звездную пыль.    
Мгновения спустя посыпал снег, его тут же подхватил ветер и закрутил, завил метельными вихрями.  
- Однако! – крякнул Филатов и сзади похлопал Ника по плечу. – Надо веревкой связаться, иначе потеряемся. Через пару минут тут такое будет…     
Он, как всегда, не ошибся. Снег, колючий, твердый, хлестнул Ника по лицу, ветер взвыл, захохотал, мечась между темными стволами, и принялся скакать вокруг двух торопливо опоясывающихся веревками людей, исполняя какой-то языческий, шаманский, обрядовый танец, дикую пляску торжества потусторонних сил над рационализмом и хаоса над порядком.    
Ник попытался что-то сказать, но снег забил рот, заскрипел на зубах, как песок, полез за воротник, в нос, в уши, в глаза…  
- В-верх! – проорал Филатов, еле-еле перекрикивая грохот и вой, стоявшие вокруг. – Иди вверх! Тут заметет!  
И Ник пошел, цепляясь за качающиеся ветки, за шатающиеся стволы, утопая в снегу, наобум, вслепую, крепко зажмурившись и с трудом переставляя ноги.    
Филатов поначалу тащился сзади, но потом вдруг каким-то образом оказался впереди. Схватил Ника за руку, потянул вверх. Тянул он сильно и Ник потерял рукавицу – она попросту съехала с правой руки. По пальцам стегануло снежной шрапнелью – и еще Ник ощутил, что сжимающая его запястье рука покрыта жесткой, колючей шерстью!  
Он заорал, отшатнулся назад, пытаясь и в то же время до судороги боясь открыть глаза и разглядеть сквозь метель того, кто тащил его на гору, родившую Печору.  
- Ты чего?! – крикнул сзади Филатов.    
Сжимавшие запястья пальцы разжались. Ник, прикрывая глаза свободной рукой, открыл наконец глаза и увидел что-то темное, широкое, мелькнувшее впереди – и канувшее в метель.    
- Хум-полен! – прокричал он в ответ, тыча голой пятерней куда-то в сторону.  
- Он все время за нами шел, - подтвердил Филатов. – Не бойся! Сейчас шквал пройдет – и потише станет…  
Он едва успел договорить – наступила странная, шуршащая тишина. Ветер стих. Снег сыпался теперь сверху, будто крупа из сита – отвесно и монотонно. Ник взялся за ствол автомата, и опираясь на оружие как на костыль, пошел вперед Он окончательно понял – от них вообще и от него конкретно сейчас ничего не зависит.    
Лес кончился. Наверное, местные жители, если здесь вообще кто-нибудь когда-нибудь жил, называли его как-то иначе – тайга, барма, пуща, чаща, но для Ника это был лес, довольно дремучий, темный и пугающий своей чуждостью. Поэтому когда они с Филатовым, все так же связанные веревкой, вышли из-под заснеженных ветвей на открытое место, Ник вздохнул с облегчением.    
Печер-Я-Тальях-Сяхыл мало походила на гору – в Сибири куда более высокие сопки местные жители считали просто холмами, и никому в голову бы не пришло давать им собственные имена.    
Но здесь, видимо, дело было вовсе не в высоте. Ник сквозь густой снег вгляделся в пологую, округлую вершину горы – и его скрутило, передернуло, точно он, купаясь в озере, попал в ледяную струю подводного родника.  
- Ничего не понимаю, - пробормотал сквозь шуршание снега Филатов. – Это же совсем другое место…  
- В смысле? – Ник резко повернулся. – Мы заблудились, что ли? Ты, следопыт хренов…  
- Помолчи! – сурово оборвал его Филатов, и вытянув шею, принялся вглядываться в окрестности, козырьком прикрыв глаза от снега.    
- Не может быть, - сказал он через некоторое время таким голосом, что у Ника мурашки пробежали по коже. – Этого просто не может быть…  
- Что?! – сорвавшимся голосом крикнул Ник. – Чего не может…  
- Или мы оба сошли с ума и у нас галлюцинации, - перебил его Филатов, – или законы физики изменились, или…  
- Я тебя сейчас убью! – с ненавистью сказал Никита и лязгнул затвором.    
Филатов резко повернулся. В темноте под капюшоном лица его было не видно, но Ник знал, что оно сейчас все мокрое от растаявшего снега.    
- Это та самая Холат-Сяхыл, про которую я тебе уже говорил сегодня, - проскрипел Филатов. – Гора мертвецов. Девять манси погибли на ее вершине. Девять туристов из группы Дятлова – на склоне. И потом гибли люди – и на самой горе, и над нею.  
- Как это – над нею? – не понял Ник.    
- Авиакатастрофы, - флегматично пояснил Филатов. – Ну, ты понял?  
- Нет, - покачал головой Ник. – А что я должен был понять?  
- Пятьдесят километров! – вдруг заорал Филатов, размахивая руками. – Мы за несколько часов в буран преодолели полста километров по глубокому снегу – и не заметили этого! И это только во-первых.  
- А есть еще и во-вторых?    
- Есть, - резко успокоившись, буркнул Филатов. – Здесь у него… у них логовище. Мы, видимо, в другом мире, Никита. Будь готов. Возможно, выбраться не удастся.    
Ник стиснул рукоятку автомата, помолчал и просто сказал:  
- Ну, пошли, что ли?  
- Куда?    
- Туда. Тут стоять все одно без толку…  
Ник кивнул в сторону покатой вершины Горы Мертвецов и двинулся сквозь проливной снегопад. Восхождение, если можно назвать восхождением подъем по ровному, пологому склону, заняло совсем немного времени. Снег чуть-чуть стих, стало лучше видно.  
- Там перевал Дятлова, - указал в сторону Филатов. – Памятная доска укреплена. Наверное, сохранилась.    
- Смотреть не пойдем, - твердо сказал Ник. – Если нас сюда заманил… затащил… этот твой хум-полен, то, наверное, не для того, чтобы убить и съесть. Это он запросто мог сделать и там, на Маньпупунёре. Мне вообще кажется, что он нам помогает.    
- Не забывай – у него нечеловеческое мышление.  
- Да и хрен с ним! – Ник сплюнул в снег. Ему неожиданно стало легко и даже весело. – Здесь она, понимаешь? Судорога эта долбанная - здесь!    
Он закрутился на месте и вдруг увидел чуть внизу, в распадке, за пеленой снегопада знакомые желто-оранжевые сполохи, затушеванные снежной мутью.    
- Надо же, - удивился Филатов, вглядевшись. – Боюсь, я рано сменил работу.    
- То есть?  
- Потом. Поспешим.  
Они почти бегом, с трудом выдирая ноги из снежной каши, устремились в сторону распадка. Судорога разлеглась в седловине между возвышенностей, частично накрыла лес, частично – голые склоны. Она была небольшой, куда меньше казанской, а тем более омской или барнаульской. Полупрозрачные стены знакомо переливались холодным желтым огнем, но при этом практически ничего не освещали. Снежинки, проходя через закругления наверху стен, вспыхивали крохотными оранжевыми кляксами.    
- Гляди, - сказал Филатов, останавливаясь и тяжело дыша. – Вон центр, вон первая линия, вон вторая…  
- Третья почти вся в лесу, - подхватил Ник, вглядываясь в прихотливые изгибы стен, выглядящих сверху как желтые линии. – А четвертая вытянута вдоль самого края. Там точка перехода!  
- Пошли, - почти приказал Филатов, и словно боясь, что Ник передумает, потянул его за руку, как маленького.     
Крайнюю стену прошли легко, а вот следующая подкинула сюрприз – едва она оказалась за спинами путников, как снег сменил направление движения и полетел снизу вверх.  
- Скорее! – крикнул Филатов. – Тут время движется в обратную сторону!  
- Класс! – восхитился Ник, которого не отпускало все то же бесшабашное настроение, вдруг посетившее его на склоне Горы Мертвецов.  – Молодеем, а? Может, передохнем тут лет на пять?  
- А вдруг окажется – на пятьдесят?! – второй раз за сегодня заорал Филатов. – Уходим, быстро!    
Ник представил, как он за несколько минут превращается в ребенка, в агукающего младенца, и поспешил за напарником.     
- Ты знаешь, как называют те, кто ищет реликтовых гоминидов, всех этих йети, алмасты, леших и снежных людей? – спросил Филатов, когда зона с вывернутым временем остался позади.    
- Как?  
- Снежники. Красиво, - Филатов потер подбородок. – Бриться надо, чер-рт… Ну что, попытаемся, а, Никита? В Париж, а?    
Они стояли перед точкой перехода. Снегопад почти прекратился. Рядом, в нескольких метрах, высились окутанные белыми саванами пихты.    
- В Париж, - механически кивнул Ник. – Сейчас я, сейчас… Только настроиться надо…  
Холодное щупальце обвило голову, сжало – и тут же отпустило. Ник обернулся. Филатов ничего не заметил – он ждал.    
Хум-полен стоял шагах в десяти от Ника, за заснеженным деревом. Высокий, под три метра, весь покрытый густой и длинной рыжей шерстью, он мало походил на человека - скорее на медведя, стоящего на задних лапах.  Широкие плечи, короткая толстая шея. Голову и лицо хум-полена Ник не видел, их закрывала украшенная снежной шапкой еловая ветка. Воображение легко нарисовало облик существа из другого мира - толстый сплюснутый нос, узкий лоб, лохматые брови, густая борода. С заросшего диким волосом лица – или морды? - пристально смотрят желтые глаза.    
- В Париж, - прошептал Ник.    
В ушах легонько зазвенело, ноги стали ватными. Вместо силуэта Эйфелевой башни, Триумфальной арки и Нотр-дама в голове возникли какие-то низкие своды, грязная каменная кладка…  
- Уф… - тихо прогудел хум-полен со странным акцентом. - Хорофо! Нрафится!  
Или этот голос прозвучал в мозгу у Ника, порожденный усталостью?    
Словно бы некая неведомая сила подхватила его и потащила в огненную стену. Он еле успел схватить Филатова за отворот плаща и потянуть за собой…  

Глава третья

Пещерный сверчок, белесая короткокрылая тварь с суставчатыми лапами, выполз из щели в кладке и медленно двинулся вверх по стене. Влажные камни еле заметно поблескивали во мраке. Сверчок цеплялся крохотными коготками за шероховатости в известняке и упрямо полз, мерно двигая конечностями.  
В древнем тоннеле царила тяжелая, сырая тьма, которую не могло разогнать слабое, мертвенно-зеленоватое сияние флуоресцентной слизи на сводах подземелья. Сверчок двигался вслепую, ему не нужен был свет. Его предки миллионы лет жили в пещерах и давно научились обходиться без зрения. Насекомое ориентировалось на запах, источаемый колонией грязно-серых грибов, облепивших остатки трухлявой деревянной балки под низким потолком. Нити грибницы пронизывали рыхлые клетки древесины, высасывая из нее скудные питательные вещества. Сверчок не ел уже много дней и сейчас собирался полакомиться грибами, чтобы увеличить срок своей жизни, отыскать в подземельях самку, спариться и продлить род пещерных сверчков в вечность.    
До упругой грибной плоти оставалось всего несколько сантиметров. Сверчок торопливо вытянул уродливую усатую голову, раскрыл зазубренные челюсти в предвкушении долгожданного пира…  
Нечто, грозное, зубастое и когтистое, налетело из вязкой тьмы. Сверчок рванулся в сторону, стремясь в самый последний момент избежать нападения, но было поздно. Острые когти пронзили жесткий хитин панциря, алчные зубы вонзились в нежную мякоть в том месте, где голова насекомого соединялась с туловищем. Летучая мышь с торжествующим писком оторвала умерщвленную добычу от стены и унесла прочь.    
Она мчалась по темным тоннелям, на лету пожирая сверчка, поворачивала, ныряла в проломы и дыры, пока не очутилась на пересечении двух широких сводчатых коридоров. От сверчка к тому моменту остались лишь шипастые лапы и слюдяные крылья. Летучая мышь затрепетала на месте, пытаясь выбрать тоннель, ведущий к гнезду, где ее ждали шестеро детенышей. Она, рожденная во тьме и всю свою короткую жизнь во тьме проведшая, никогда не путала направления, но сейчас что-то в глубине одного из мрачных коридоров поманило крылатого зверька. Зов этот, одновременно и пугающий, и влекущий, оказался сильнее страха перед неизвестностью, сильнее чувства самосохранения и даже сильнее самого могучего из всех инстинктов – материнского.    
В крохотном мозгу летучей мыши вспыхнул один-единственный, но необычайно яркий и красочный, мыслеобраз – в темноте ее ждет все то, ради чего она живет: вкусные и питательные личинки жуков-могильщиков, которых не нужно ловить, настолько они медлительны, яростный красавец-самец, способный быстро оплодотворить ее и подарить жизнь будущим детенышам, сами детеныши, крохотные теплые комочки, беззвучно разевающие маленькие рты, еще лишенные зубов и потому способные лишь сосать молоко…  
Избавившись от останков сверчка, летучая мышь рванулась навстречу зову, широко раскинув упругие перепонки крыльев. Рассекая тьму, она приоткрыла пасть и оскалила клычки, готовая впиться ими в жирную плоть личинок, но вдруг пространство вокруг нее озарилось тревожным золотистым огнем и яркий мыслеобраз исчез, сменившись звенящей пустотой.    
Еле заметная вспышка на мгновение высветила из мрака темные кирпичи свода, отчаянный писк прорезал темноту, и вновь в подземелье наступила тишина, нарушаемая лишь звуками капающей воды и далеким журчанием подземного ручья…  
Впрочем, вскоре к мерному «кап-кап-кап» прибавились шаркающие шаги. По слизи на камнях скользнули красноватые отблески живого огня. Стали видны полукруглые низкие своды, вбитые в камень проржавевшие крючья, узкая канализационная клоака посреди тоннеля, обрамленная высоким парапетом из известняка, поверх которого глянцево поблескивала корка грязи.    
Вскоре в боковом проходе возник сутулый, а точнее - горбатый силуэт человека. В вытянутой руке он держал литровую банку зеленого стекла, до половины наполненную желтоватой маслянистой жидкостью. В жидкости плавал свернутый из ткани фитиль, зажженный кончик которого удерживался на поверхности двумя проволочками. Пламя трепетало в банке, словно огненный мотылек. В его метущимся свете стало видно лицо человека – худое, сморщенное, с висячими моржовыми усами, длинным кривым носом и запавшими глазами, прячущимися под клочками бровей. В нечесаных кудрявых волосах поблескивали серебряные ниточки седины.    
Человек был одет в равный армейский комбинезон, замызганный и заношенный до крайности, на ногах его красовались грязные высокие ботинки, за брезентовый туристический ремень был заткнут ржавый топорик.    
- Мы пришли, Шарль, - тихо произнес горбун, осторожно опуская банку на край каменного парапета. Тьма у пологой стены тоннеля превратилась в полумрак, в котором стал различим могильный холмик и черный крест из ржавой арматуры над ним.  
Звякнул поставленный у стены топорик.    
- Здравствуйте, Учитель, - сказал человек, усаживаясь на мокрый камень и опуская рядом рюкзак. – Вот и мы.    
В тишине, нарушаемой лишь еле слышным потрескиванием самодельной масляной лампы, звонко вжикнула молния застежки. Человек не торопясь достал из рюкзака тканевый сверток, следом - пузатую бутылку, а за нею - маленькую фарфоровую чашечку. Последним из рюкзака появилась вырезанная из какого-то издания фотография в черной рамке. При тусклом свете коптилки на человека взглянуло худощавое лицо пожилого мужчины в очках.    
- Простите, Учитель, что не сумел сделать этого раньше. Слишком мало книг уцелело, - человек поднялся и прислонил фотографию к кресту. – А все эти бесчисленные снимки в Интернете… Мираж. Сон. Ничто в нигде. Простите, Учитель, я знаю, вы бы не одобрили такие рассуждения. Настоящий ученый должен… Я уже ничего никому не должен, только вам, Учитель. И я пришел отдать долг.  
Не переставая бормотать, человек развернул сверток и выложил на серую ткань кусочки вяленой рыбы, узкие ленты почти черного копченого мяса, вялые листья салата, стебли лука и маленький сморщенный плод лайма. Обломанным ножом со сточенным до толщины шила лезвием он нарезал мясо и рыбу, затем расстегнул нагрудный карман комбинезона и позвал:  
- Шарль, выходи.  
Из-под засаленного клапана кармана высунулась острая мордочка белой крысы. Огонек коптилки отразился в глазах-бусинках двумя микроскопическими звездочками.  
- Вы помните Шарля, Учитель? – спросил горбун и сам себе ответил. – Конечно же помните… После того, как вы ушли, Шарль – мой единственный товарищ.    
Выдернув пробку, человек наклонил бутылку над чашкой и тяжелую сырость подземелья пронзил острый и пряный аромат коньяка.    
- Угощайся, Шарль, - сказал человек и посадил крысу на импровизированный обеденный стол. – Для тебя копченая конина - все равно что для меня глоток этого пятнадцатилетнего «Курвуазье». Помянем Учителя, Шарль. Он был лучшим человеком на этой земле. Лучшим из всех, кого я встречал.  
Крыс, внимательно выслушав человека, схватил передними лапками кусочек черного мяса и принялся есть, смешно двигая усатой мордочкой.  
Человек двумя пальцами взял чашку за изящную, тоненькую, почти нитяную петельку ручки, поднял, подержал на уровне лица, потом сделал такое движение рукой, словно чокнулся с невидимым собеседником, и неспешно, смакуя, маленькими глоточками выпил.  
- Божественно… Шарль, как мясо?  
Крыс на секунду вскинул мордочку, желтые передние зубы сверкнули словно бы в одобрительной улыбке.    
- Коньяк, мясо, свет, приятная компания… - человек сунул руку в карман, вытащил оттуда короткую вересковую трубку-носогрейку, повертел в пальцах, сунул под мокрые усы. – Еще бы горсть табаку… Но табак нынче дороже золота. Он только для господ офицеров и господ чиновников. А нам, простым искателям, его невозможно купить даже на черном рынке. Слышишь, Шарль? Чертовы времена, чертовы порядки! Если на черном рынке нет какого-то товара, то какой он к чертовой матери черный?! Это просто банальный базар, Шарль. А табак… Говорят, что у маки полно табака. У анархистов полно. И у наемников. А у арабов за Линией табака просто завались. Вот и подумай теперь, с кем выгодно быть честному человеку – с господином Префектом или с этими… которые вне закона?  
Человек налил в чашку новую порцию коньяка, поднялся, приволок от стены пару дощатых ящиков, соорудил из них некое подобие стола и стула и устроился поудобнее.    
- Извини, Шарль, - сообщил он крысу, - я сейчас немного поговорю с Учителем. На вот, погрызи салат.  
Подняв чашку с коньяком, человек немного помолчал, глядя на застывший без движения огонек коптилки, потом заговорил, то и дело поглядывая на фотографию, прислоненную к кресту.  
- Учитель, я прочел сотни книг, на страницах которых лучшие умы человечества размышляют о том, что такое жизнь. Но прошло время, и я понял – все они были неправы…  
С полукруглого свода сорвалась крупная капля и с сочным бульканьем упала в воду клоаки. Человек вздрогнул от неожиданности, едва не расплескав коньяк. Но убедившись, что опасности нет, он снова прикрыл глаза и привалился спиной к ящику.    
- Жизнь, - продолжил человек, отхлебнув из чашки, - похожа на гору, в которой нужно прорыть проход. Причем прорыть не киркой и лопатой, не совком, не ложкой и даже не зубочисткой, а голыми руками. И каждое утро ты приходишь к этой горе и начинаешь рыть. Роешь, сдирая ногти, в кровь разбивая пальцы, скребешь землю, глину, камни до тех пор, пока перед глазами не пойдут красные круги от усталости. И так день за днем, день за днем… И вот однажды ты замечаешь, что труд твой почти закончен, что ход прорыт и осталось совсем чуть-чуть, буквально последнее усилие. И ты уходишь домой, уверенный, что завтра работа будет завершена. А утром оказывается, что своды прорытого тобой тоннеля обрушились и нужно все начинать сначала и не хулить, а благодарить судьбу, что тебя не оказалось в раскопе в момент катастрофы. Кто-то вздыхает и начинает копать, хотя прекрасно понимает, что никогда уже не повторит первоначальный успех. Кто-то машет рукой и идет в кабачок, в какой-нибудь «Четвертый шар», тот самый, в котором мы с тобой познакомились, помнишь, Шарль?    
Человек подтолкнул крысу сухарь, допил коньяк и устало закончил:  
- А у кого-то просто лопается сердце… Как у вас, Учитель. Если бы не проклятая Кома… Кто так жестоко покарал нас? За что? Мы все теперь знаем, что пророки и святые ошибались. Великую Кому не предсказал никто – ни Иоанн Богослов, ни жрецы майя, ни аналитики из разведки… И вот теперь вы лежите здесь, по соседству с могилами первым христиан и римских легионеров, а мы с Шарлем приходим к вам в гости…  
Человек вдруг оживился, поставил чашку и погладил крыса пальцем по спинке.  
- Шарль, плут, у меня для тебя есть сюрприз! Посмотри-ка, дружок, что тут у нас… Вуаля!    
Перед мордочкой крыса возникла половинка миндального ореха.    
- Ну как? – почти весело спросил человек. – Нравится? Мне дала его госпожа врач мадам Дюверси. Ну, не то, чтобы дала… Я принес ей шприцы, Шарль. Настоящие стеклянные шприцы в таких металлических коробочках, в которых их можно кипятить. Коробочки называются стерилизаторы. Одиннадцать одинаковых стерилизаторов со шприцами и иглами. Все как новенькое, хотя и относится к эпохе Второй мировой войны. Госпожа врач мадам Дюверси радовалась, как девочка. Ты хочешь знать, где я нашел стерилизаторы, Шарль? В музее, да. Вернее, в запасниках музея Медицины. Залы там выгорели, а фонды ничего, уцелели. Шарль, хочешь еще миндаля?  
Крыс смешно пошевелил розовым носом, обнюхал кусочек орешка, схватил его передними лапками и принялся точить желтыми резцами, изредка поглядывая поверх редких усов на своего благодетеля.  
- Ну, Бог любит троицу, а человек – присловице. По последней, и надо укладываться.  
Горбун плеснул коньяка в чашку, заткнул бутылку и убрал в рюкзак. Выпив, он принялся ожесточенно посасывать пустую трубку, чуть раскачиваясь на скрипучем ящике. Крыс умывался, расчесывая лапками усы. Огонек коптилки сделался совсем крохотным, догорев до масла. Человек заметил это, встрепенулся, ножом поправил фитиль, пересадил крыса на плечо, убрал еду, свернул скатерть, ополоснул чашку в клоаке и убрал ее под клапан рюкзака.    
- Катакомбы… - произнес он несколько торжественно и с пафосом, глядя в темноту. – Помните, Учитель, как вы говаривали: «Если бы парижские катакомбы заговорили, город наверху сгорел бы со стыда». Он и сгорел. Почти. Только стыд тут оказался не причем. И катакомбы все так же молчат. Ну что, Учитель, будем прощаться. Отдыхайте, и мы с Шарлем тоже отправляемся на боковую.  
Подняв банку с огоньком внутри, человек закинул на плечо рюкзак, сунул за пояс топор и побрел вдоль клоаки прочь от могилы. Дойдя до пересечения тоннеля с другим, он замер, вглядываясь слезящимися глазами в темноту. Там, среди вечного мрака, вдруг на мгновение промелькнуло нечто, напоминающее золотистую молнию. Видение длилось не больше доли секунды, но спустя несколько мгновений повторилось, а потом еще и еще.  
- Зовешь. Манишь… - человек сплюнул себе под ноги. – Будь ты проклято! И ты, и все те, кто тебя придумал, сделал, породил, выпустил на свет Божий… Дрянь! Если бы ты только знало, какого человека убило…  
Сгорбившись так, что со стороны казалось, будто он сложился пополам, человек зашаркал прочь, продолжая бормотать себе в усы:  
- Катакомбы… подземелья… Однажды и я обрету здесь покой, Шарль. Верь мне, приятель, так и будет. А что, это не худшее место на земле, уж я-то знаю. Эти тоннели, ходы, гроты, пещеры, склепы и штольни существуют не одно тысячелетие…  

***  

Эти тоннели, ходы, гроты, пещеры, склепы и штольни действительно существовали не одно тысячелетие. Вначале беспокойная и вездесущая вода промыла себе подземные русла в толщах известковых пород, потом поселившиеся в высохших гротах люди, охотники на огромных животных, мамонтов и шерстистых носорогов, начали прорубать в камне новые помещения, соединять их переходами, норами и лазами. Имена этих безвестных обитателей канули в лету, но им на смену пришли другие люди, а потом еще и еще, и тут из тьмы веков всплывает слово, давшее название городу, что вырос впоследствии над древними подземельями.    
Паризии – так звали себя кельты, что поселились на острове посреди многоводной реки Сены. Впрочем, сами они именовали эту местность иначе. Словечко «люте» означало в их близком к галльскому языке просто «болотистое место». Обнесенный деревянным частоколом городок назывался Лютецией и его жители, обосновавшись на перекрестке торговых путей, не знали горестей и бед до тех пор, пока в долине Сены, меж исполинских дубов и буков, не зазвучали римские боевые рога-буцины.    
Раскрасив тела синей, желтой и белой глиной, паризии взялись за оружие, но бронзовые топоры и копья с наконечниками из кости не могли противостоять стальным гладиусам и пилумам римлян. Долгой осады не было – легионеры таранами взломали ворота и ворвались в город, убивая всех без разбора. По древним камням потекли кровавые ручьи. Последние из уцелевших защитников укрылись в пещерах.    
Имперские орлы раскинули свои крылья над сожженной Лютеций. В этом слове завоеватели услышали отзвуки латинского «lychnus», что значит светочь, и сохранили чужое название. Несколько веков римляне отстраивали и расширяли город, сделав его одной из баз своей экспансии в этой части Европы. Росла Лютеция – росли и подземелья под ней. Ходы и тоннели использовали как жилища для рабов, стойла для скота, здесь укрывались те, кто был не в ладах с законом. Наконец, под землей нашли свой приют адепты и последователи новой религии, пришедшей из далекой Палестины. Они высекали в мягком известняке изображения распятого Божьего сына и молились ему в надежде, что милость и благодать защитят их от превратностей судьбы и перемен, слишком быстро и безжалостно искажающих лик земной.  
Увы, надежды катакомбников не сбылись, как не сбылись надежды римлян и прочих народов, живших и в Лютеции, и повсюду в Римской империи. С севера и востока на лимес накатывали - волна за волной - орды варваров, и под их ударами трещало и рушилось такое, казалось бы, незыблемое здание империи.     
Кимвры, тевтоны, амброны, секваны своими мечами и боевыми топорами оставили немало зарубок на костях этой земли и сынов ее, но их унесло ветром истории, а вот хаттам, хамавам, тенктерам, бруктерам, марсам и рыжеволосым сугамбрам повезло больше. Захватив привольные лесные просторы и долины, они выбили отсюда римлян и в свой черед нарекли себя франками, что означало «гордые люди». Их длинноволосые вожди, спесивые и бесстрашные в битвах, вели свой род от героя Меровея, сына морского чудовища. Меровинги никогда не стригли волос, считая, что в них живет волшебная сила, и все вопросы предпочитали решать не за столом переговоров, а на поле битвы. Вестготы, бургунды, лангобарды, алеманы и прочие народы сполна познали на себе ярость франкских мечей и платили им той же монетой. Король франков Хлодвиг выстроил на острове Сите крепость и втайне повелел соединить подземелья крепости с катакомбами приречной Лютеции. Во время войны с алеманами войско Хлодвига оказалось оттеснено неприятелем в болото. Франкам грозила неминуемая гибель, но тут длинноволосый король увидел среди ряски и тины желтые цветки болотного ириса, что растет лишь там, где есть твердая земля. Следуя за цветками, Хлодвиг вывел свою дружину из болота и разбил алеманов. В память о чудесном спасении он сделал желтый ирис своим гербом и изображения цветка до сих пор можно отыскать на закопченных стенах подземных галерей под Сите.    
Шло время, рос сменивший название с Лютеции на Париж город наверху, а под ним углублялся, расползался вширь город подземный. Парижане вовсю использовали катакомбы – там хранили товары, держали узников, прятали преступников, хоронили мертвых, туда сливали нечистоты и сваливали мусор. Земля под городом была настолько пронизана ходами, что иногда дома проваливались под землю вместе с жильцами и люди попадали в преисподнюю раньше, чем успевали прочесть последнюю молитву.    
Подземелья связывали века и эпохи, как пряди водорослей, поднимаясь со дна пронизанного солнечными лучами пруда, связывают разные слои водоема, и обитатели илистых мрачных глубин могут по зеленым пушистым волокнам подняться туда, где шевелят плавниками жирные карпы или туда, где алчные личинки стрекоз с выдвижными челюстями пожирают головастиков и рыбью молодь, равнодушно взирая на все живое выпуклыми фасеточными глазами.    
Тени забытых предков пробирались по заброшенным штольням и коленчатым переходам, тянули бесплотные руки, смотрели мертвыми глазами на своих далеких потомков, жаждя урвать хотя бы клочок настоящей жизни, клочок того, что зовется бытием, потому что быть всегда важнее, чем казаться.  
Париж просел в катакомбы, пустил корни, через которые подпитывался соками жизни и смерти, так необходимыми любому человеческому поселению. Сонмище леденящих кровь и душу легенд, мрачных историй, отвратительных в своей правдивости рассказов окутало подземелья, отпугивая от них добропорядочных буржуа, и люди ушли из катакомб. Город как бы поджал ноги, стараясь смотреть вверх и не замечать того, что находится внизу.    
Века сменялись веками. Над Парижем проносились события, от которых в мировой истории навсегда оставались жутковатые символы навроде белых крестов на дверях и ставнях в ночь Святого Варфоломея или листьев платана на шляпах сторонников Камиля Демулена. Рухнула Бастилия, вознес округлые главы Сакре-Кер, поднялась, подобрав стальной подол, над Сеной «железная мадмуазель» Густава Эйфеля, а катакомбы жили своей, потаенной, незаметной никому, кроме посвященных, жизнью и казалось, что так будет вечно.    
Парижские подземелья полнились призраками и тенями прошлого. Впрочем, как известно, привидения опасны лишь для тех, кто их боится. Люди, что использовали катакомбы для своих дел, не боялись ничего. В свой черед через подземелья пролегли трубы и кабели, проходческие щиты прогрызли в природном камне и древней кладке тоннели, и поезда метро ринулись во тьму, сотрясая нутро города.    
Кое-где предприимчивые дельцы расчистили участки подземного города, подновили древние часовни и кладбища-эсскуарии с выкладками черепов и костей и начали водить сюда туристов.    
Отгремела Вторая Мировая бойня, почти, впрочем, не затронувшая Париж. Встал уродливой грудой отходов Центр Помпиду, выперло из земных недр посреди королевского Лувра стеклянный прыщ пирамиды, а Пале-Рояль украсился россыпью мраморных пеньков-обрубков, но в целом древний город устоял под натиском цивилизации, и во многом благодаря тому, что имел глубокие и потаенные корни.    
В июле 2016 года он, как и все прочие города на планете, нежданно-негаданно оказался брошен на произвол судьбы. Люди, что копошились в каменных и железных внутренностях Парижа, то ли исчезли, то ли в одночасье впали в зачарованный сон и на три десятка лет город оказался предоставлен сам себе. За эти годы произошло множество событий – по тесным кварталам исторического центра древнего города гуляли пожары, рушились старые здания, река подмывала опоры мостов. Во дворцах и музеях лопались стекла, снега, дожди, плесень и личинки насекомых уничтожали бесценные шедевры мирового искусства. Травы, кустарники и деревья, никем более не сдерживаемые, ринулись в наступление на территории, завоеванные во времена оные человеком. Корни взламывали асфальт, дробили камень, побеги оплетали стены, столбы и колонны. Плющ и дикий виноград зеленым ковром заткали фасады, по карнизам поднялось разнотравье, брусчатка исчезла в густой зелени.    
Городские подземелья пострадали в меньше степени. Часть катакомб, связанных с метро, затопило, потому что без электричества остановились насосы, откачивавшие грунтовые воды. Кое-где обрушились своды, просели стены, но в целом катакомбы пережили три десятилетия с минимальными потерями и когда люди после Катаклизма, называемого в Европе Великой Комой, вернулись сюда, они застали все тот же пугающий, темный и мрачный лабиринт, которым, однако, при некоторой доле сноровки, отваги и ума можно было пользоваться.    
- Я думаю, Шарль, - закончил свой монолог горбун, - что сейчас наши катакомбы – это лучшее место в Париже. Что скажешь, приятель?  
Даже если бы крыс мог, он не успел бы ответить. Позади, в тоннеле, там, где человек видел золотые молнии, вдруг что-то затрещало, как будто исполинские руки раздирали огромное брезентовое полотнище, потом бухнул взрыв и под сводами тоннеля потек молочно-белый ручей дыма. Каменный пол дрогнул, со стен посыпались мелкие камешки. Банка выскользнула из пальцев человека, но не разбилась, упав в лужу. Огонек, однако же, погас, и наступила тьма.  
- Т-ты с-слышал?! – заикаясь от испуга, спросил человек у спрятавшегося под воротник куртки крыса. – Что это? Что с-случилось?  
И тут из тоннеля, где совсем недавно блистали золотые молнии, до него донеслись звуки, услышать которые он ожидал меньше всего.    
Это была человеческая речь…  

***  

- Твою мать, темно, как у негра в… - Ник махал руками в темноте, пытаясь дотронуться до стены, которую он видел во время вспышки. – Филатов! Не молчи!  
- Не молчу, - проскрипел из темноты резкий голос. – Фонарь.  
- Тьфу ты! – Ник натурально расстроился. – Отвык я от этих благ цивилизации. Сейчас…  
Фонарик он прихватил у Михалыча в «Веселом Бабре» с надеждой, что однажды тот здорово пригодится – и вот этот момент наступил. Ник завозился, расстегивая клапан на бедре. Несколько секунд спустя раздался щелчок, и сноп голубоватых светодиодных лучей выхватил из тьмы грубую кладку стены, лужи на полу и прямую, словно столб, фигуру Филатова, облаченного в длинный плащ с капюшоном. Над правым плечом его торчал толстый ствол снайперской винтовки.  
- Свети вниз! – бесстрастно не то посоветовал, не то приказал Филатов.    
Ник хмыкнул, но фонарь опустил.    
- Где это мы?    
- Очевидно, что на периферии Судороги, - Филатов подошел к Нику, забрал фонарь и посветил назад, туда, где еще плавали в сыром воздухе завитки белого дыма. – Вот она, стена, видишь?  
Луч света уперся в золотистое сияние, странно преломился в нем и на стене Судороги, перегораживающей тоннель, возник неожиданно зеленый круг.  
Ник повертел головой, нагнулся, поднял мокрый камень, подкинул его на ладони и спросил:  
- Как думаешь, что тут так долбануло?  
Филатов неопределенно дернул плечом.  
- Возможно, поверхностный заряд накопился. Или при переходе мы сами что-то зацепили и притащили с собой. В любом случае теперь это дело десятое.    
- Это точно. Я даже испугаться не успел. Ну что, давай выбираться, что ли? Дай-ка фонарь…  
Филатов вернул фонарик Нику, тот перекрестил лучом тоннельную тьму.  
- Вроде проход есть. Тихо. Пусто. Хорошо!  
- Свети, - сказал Филатов и первым пошел по тоннелю.    
Ник, держа фонарик в опущенной руке, двинулся следом, чуть в стороне и на пару шагов позади.    
- Гарью пахнет, - вдруг произнес Филатов. – Тряпка горела, что ли? Факел?    
- Точно? – сразу напрягшись, тихо осведомился Ник. – Не пусто тут, значит…    
Наступила тишина, в которой отчетливо прозвучал хищный металлический шелест хорошо смазанного автоматного затвора.    
- Полагаю, это пока все же лишнее, - проскрипел Филатов.  
- Береженого Бог бережет, - буркнул Ник. – Предпочитаю быть перебздетым, но живым, чем недобздетым – и холодным. Ну, пошли дальше?  
Они снова тронулись в путь и удалились от золотистой стены на добрых три десятка шагов, как вдруг Филатов вскинул руку и тихо зашипел, точно огромный рассерженный кот.  
Луч фонарика заметался по тоннелю, выискивая причину, встревожившую Филатова. Ник хорошо знал своего спутника, они вдвоем проделали долгий и опасный путь, поэтому некоторые вещи он научился понимать без слов. Если Филатов шипит – значит что-то не так.  
Когда голубой конус света выхватил из мрака жуткую фигуру человека, выставившего перед собой ржавый топорик, рука Ника дернулась было к висевшему на плече автомату, но мгновение спустя он разглядел, кто перед ними - и не стал тревожить оружие.  
Незнакомец здорово походил на гнома из старого, доброго фэнтези – горбатый, с вислыми усами, косматой шевелюрой, огромным носом и крохотными глазками, поблескивающими из-под низких бровей. Кое-как одетый, с обшарпанным рюкзаком, он явно боялся пришельцев.  
- Абориген, - ухмыльнулся Ник. – Папуас.    
- Местный житель, - толерантно поправил Филатов.    
Он, как всегда, не сделал ни одного лишнего движения – руки в карманах плаща, на лице бесстрастное выражение вечной скуки.  
- Слышь, дядя, - Ник кивнул на выставленный в его сторону топор. – Убери железяку-то. Чего ты им в нас тычешь? Это ж рубящее оружие, его над собой надо поднять, замахнуться, понял? А перед собой выставляют оружие колющее. Пику там, шпагу какую-нибудь…  
- Или вилы, - подсказал Филатов.  
- Тебе виднее. Он, по-моему, нихрена не понимает, - вглядываясь в гнома, высказал предположение Ник. – И видок у него нерусский какой-то. Наши бомжи поухватистей будут. Да и почище. Слышь, чумаход, ты меня понимаешь? Андестенд ми? Джу ю спик инглишь?  
- Но, - прохрипел вдруг гном. – Моя очень плёхо говорить по-английска.  
- Вот те нате, хрен в томате! – расплылся в улыбке Ник. – Абориген, а по-нашему волочет!  
- Уважаемый, подскажите, пожалуйста, двум путникам – где мы находимся? – очень спокойно и вежливо попросил Филатов. – Топор, кстати, можете опустить. Мы не причиним вам зла.    
- Вы находиться в Париж, Франция, уи, - сказал гном и действительно опустил свое оружие. – Но я тоже иметь вопрос. Потому что это невозможно, уи.  
- А тебе не кажется, дядя, что вопросы здесь задаем мы? – жестко усмехнулся Ник.  
- Это невозможно, - повторил гном. – Вы приходить из Золотая Смерть! Оттуда не приходить ни один человек. Никогда! Совсем никогда, уи!  
- Уважаемый, - Филатов отодвинул Ника и шагнул вперед. – Давайте-ка поговорим обо всем по порядку. Как вас зовут?  
- Э-э-э… Жюль. Жюль Верне для ваша услуга. Друзья называют меня Ша Нуар. Это есть… черный кошка, уи.  
- Ну, моя фамилия Филатов, а это Никита. Мы, как вы поняли, из России. Путешественники.    
- Это невозможно, - в третий раз повторил француз. – Золотая Смерть…  
- Да заманал ты со своей смертью! – не выдержал Ник. – Что там? Судорога? Ну и что? Умеючи и ведьму бьют, а не то что по Судорогам ходят…  
Жюль повернул к Филатову, в котором увидел безусловного коллегу по интеллекту, страдальчески сморщенное лицо и свистящим шепотом сообщил ему:  
- Я ничего не понимать, уи. НикитА говорит очень быстро и… и очень странно.  
- НикитА – это фильм Бессона, - бросил Ник, закидывая автомат за спину. – Меня зовут НикИта, понял?  
- Уи, уи, - закивал француз. – Я все поняль, НикИта. Вы путьешественник из Россия. Немножечко плевать на Золотая Смерть, уи… Господа, хотите угощаться немножечко коньяк? Я хотеть угощать немножечко вас как отважный проходимец через Золотая Смерть…  
- Сам ты проходимец, - фыркнул Ник.  
- Благодарим вас, Жюль, - церемонно поклонился Филатов. – Не откажемся.  

Глава четвертая

Они сидели на сырых камнях парапета, подстелив квадратные куски «пенки». Этими некогда разноцветными, а теперь просто откровенно грязными квадратами Ник с Филатовым разжились еще в Казани и они не раз помогали им ощущать себя относительно комфортно в ситуациях, от комфорта бесконечно далеких.  
Мерцал в банке огонек коптилки. Ровно горела свеча, выделенная Филатовым из неприкосновенного запаса. Тьма подземелья отступила, вжалась в тоннели, расползлась по углам.    
Жюль, улыбаясь, вытащил из кармана и посадил на плечо крыса.  
- Познакомиться, господа. Это Шарль.  
- Очень приятно, - хмыкнул Ник. – Никита Проскурин, будем знакомы.  
Жюль тем временем извлек из рюкзака бутылку, осторожно поставил на мокрый камень.  
- Коньяк, - сморщился Ник. – Ну что это за жизнь, а? Везде - то водка, то спирт, то вискарь, то коньяк. Или самогон, что еще хуже. А мне по ночам пиво снится, Филатов! Холодное, нефильтрованное, с белой пеной… М-м-м…  
- Что это – пи-во? – непонимающе повернулся к Филатову Жюль.  
- Бир, - коротко ответил Филатов.  
- О, бир! Но, бир в Париже нет, совсем нет, - развел руками француз и принялся загибать грязные пальцы: - Водка есть, вино есть, коньяк, арманьяк, бренди, кальвадос, уи. Бир нет.  
- Тьфу на вас, жабоеды, - набычился Ник. – Ладно, давай свой коньяк. Как его бишь?  
Он подхватил бутылку, повертел, разглядывая потемневшую этикетку, прочитал по слогам:  
- Ко-ур-во-ис-и-ер какой-то… Вкусный хоть?  
- Курвуазье, - поправил его Филатов. – Пятнадцать лет выдержки. Коллекционный. Тысяча евро за бутылку.  
- Хренасе! – уважительно выругался Ник, осторожно возвращая бутылку на место.    
Жюль расплылся в довольной улыбке, вытащил чашечку, развернул сверток с закуской. Усадив крыса на край импровизированной скатерти и наградив его кусочком мяса, француз посмотрел на Филатова и поднял верх палец с обломанным ногтем:  
- Хочу спросить. Что такой «жабоеды» и «хренасе»?  
- Жабоеды – так в России называют… - с воодушевлением начал Ник, но Филатов хлопнул его по плечу и деликатно обобщил:  
- Это русский народный фольклор, уважаемый Жюль. Первое слово обозначает иностранца, второе - выражение высшей формы удивления, граничащей с восхищением.  
Француз важно кивнул, откупорил бутылку и налил в чашечку грамм тридцать коньяка. Продемонстрировав новым знакомым янтарную жидкость, он изящно, маленькими глоточками выпил ее и блаженно зажмурился, давая понять, что все по-честному, без обмана и отравительских поползновений.    
- Как говорить итальянцы - «белиссимо»!  
Вновь нацедив в чашечку тридцать грамм, Жюль указал на фарфоровый сосуд приглашающим жестом:  
- Силь ву пле. Пожалуйста, берите, уи. Хренасе!  
- У нас говорят «будем здоровы», - мягко поправил Филатов.  
Ник заглянул в чашку и поджал губы, словно увидел там дохлого таракана.    
- Что-то не так? – встревожился Жюль.  
- Не, у нас так не принято, - решительно замотал головой Ник. – Ты что, французская твоя душа, краев не видишь? Или курвурайзер свой зажал?  
Жюль удивленно вытаращился на Филатова. Тот молча развел руками.  
- Дай-ка, я сам! – Ник перешел к решительным действиям.    
Забрав бутылку, он щедро набулькал в чашку коньяк, шумно выдохнул и залихватски, одним богатырским глотком, поглотил ароматный напиток.  
Жюль пораженно крякнул. Филатов снова развел руки в стороны, извиняясь за товарища.     
- Сивуха с черносливом! Но забирает, ага, – вынес вердикт Ник и потянулся за кусочком сухаря.    
На вяленое мясо он даже не взглянул – мало ли из кого нарезали эти куски. За время скитаний им с Филатовым доводилось сталкиваться с такими экзотическими и отвратительными продуктами питания, одно воспоминания о которых порождало спазмы в желудке.    
Горбун тем временем налил в чашечку свою обычную дозу и вопросительно посмотрел на Филатова. Тот благодарственно кивнул, взял фарфоровый сосудец снизу, словно пиалу, понюхал коньяк, пригубил, покатал каплю во рту.  
- Божественно. У вас отличный вкус, мсье Жюль.  
- О, уи, - обрадовано затряс кудрявой головой француз. – Моя есть большой… как это по-русски? Значок?  
- Знаток.  
- Уи, знаток коньяк. И любитель коньяк. Моя знать хороший дом, где лежать много дорогой коньяк, уи… - Жюль неожиданно погрустнел. – Теперь там стоять солдат господин Префект… Но это мелочь, мелочь, господа! Хотите еще?    
- Мне достаточно, - поставил опустевшую чашечку на камень Филатов.  
- Не откажусь! – по-гусарски браво рявкнул Ник.     
Слово за слово завязалась беседа. Вначале достаточно дипломатичная и настороженная, постепенно она, подогретая коньяком и пониманием того, что собеседники не представляют друг для друга угрозы, перешла в дружеско-доверительную стадию.  
- Мы тут, брат Жюль, в общем-то почти случайно, - вещал раскрасневшийся Ник. – То есть нам надо было, конечно, но не в эти норы. Наверх нам надо. В Париж.    
- Да, и кстати – что там? – поинтересовался Филатов. – У нас сведений о том, что происходило в последние месяцы в Европе вообще, и во Франции в частности, нет совсем. Мы будем очень признательны, мсье Жюль, если вы поделитесь с нами информацией. В свою очередь можем рассказать, что происходит в России.  
- Уи, конечно, конечно, я рассказывать, - часто закивал француз. – Единственно я хотеть предлагать идти наверх, мой дом, уи. Там тишина, уи. Там нет опасность.  
- А здесь что, есть? – удивился Ник.  
Жюль втянул носатую голову в плечи и зыркнув глазами по сторонам, произнес, понизив голос:  
- По катакомба бывает рейд наемники и солдаты правительства, уи. Они искать здесь анархист и скваттер…  
- Кого?! – вытаращил глаза Ник.  
- Стоп! – Филатов поднял ладонь вверх. – Чувствую, не всё у вас тут просто и понятно. Мсье Жюль, мы с удовольствием воспользуемся вашим предложением и заранее благодарим за гостеприимство.    
- Очень хорошо! – расцвел француз. – Тогда быстренько собираться и уходить.  

***  

Быстренько собраться получилось, а вот уйти – нет. Когда импровизированный подземный пикник был уже свернут, когда хозяйственный и аккуратный Жюль собрал мусор и взялся за свой светильник, из темноты на той стороне клоаки четко и внятно сказали по-английски:  
- Hands up     !  
Ник, пьяно покачнувшись, потянул автомат из-за спины, дернул затвор. Жюль что-то закричал, Филатов сделал длинный шаг и пинком выбил из рук француза банку. Огонек окунулся в масло и потух. В подземелье наступила кромешная – глаз коли – тьма. Секунду спустя ее разорвали вспышки выстрелов. По ушам ударил грохот, зазвенели о камень гильзы, свистнула во мраке шальная пуля.     
«Нельзя стоять на одном месте!» - сказал себе Ник, отпрыгнул в сторону и окончательно потерялся. Выпитый коньяк сыграл с ним злую шутку, заморочив, задурив голову. Обычно в экстремальных ситуациях выброс адреналина трезвил, приводя в норму, но сейчас этого почему-то не произошло.  
«Я пьяный, под обстрелом, в темноте… - мысли попрыгивали в голове Ника, словно горошины. – Один! Где все?! Меня бросили! Сбежали, оставили тут… на смерть!»  
Навалилось отчаяние. Страх вцепился в Ника, как клещ. Темнота грохотала. Изредка в ней вспыхивали энергичные росчерки трассеров. В коротких перерывах между выстрелами раздавались лающие команды на английском. Ника затрясло. Он сейчас стоял на краю клоаки, словно статуя. Голова кружилась, вспышки выстрелов резали глаза. Крепок зажмурившись, он вдруг осознал: «Я погибну в… в подвале… Хрен знает где. Париж… Какой Париж, я его даже не видел!».  
В этот момент пуля ударила в потолок над Ником и ему на голову посыпалась каменная крошка.  
- А-а-а! – закричал он, и совершенно не думая, чисто на одних рефлексах, упер автомат в живот и надавил на спуск.    
«Калашников» залаял, сильно толкаясь прикладом в солнечное сплетение. Ник задохнулся от боли, рванулся куда-то в сторону, споткнулся и рухнул во весь рост на мокрые камни.    
Падение и боль в отбитых локтях и коленях наконец-то немного отрезвили. До Ника дошло, что происходит. Страх не то чтобы улетучился, он просто занял привычное место в череде эмоций, возникающий у человека в бою. Занял – и перестал управлять Ником. Сразу стало легче дышать и соображать.    
Ник приподнял голову, пытаясь прочитать по огневому рисунку вспышек, кто в кого стреляет и где сейчас Филатов. Несколько мгновений он вглядывался в грохочущую тьму – и ничего не понял. Получалось, что напавшие на них люди, судя по выстрелам, пятеро, лупят сейчас в пустоту – ответного огня Ник не заметил. Получалось, что Филатов и француз действительно ушли и… и бросили его?!  
Ник мокрой ладонь протер лоб, нахмурился. В трусость Филатова он не верил. В конце концов, они вместе прошли через такие огни, воды и разнообразные трубы и ни разу этот непонятный человек не сплоховал, не дал слабину.    
«А вдруг его убили? – возникал в голове четкая, как бы граненая мысль. – Пуля в голову – и все».  
И вот тут Ник протрезвел окончательно. Смерть Филатова была ударом, который обрушивал все – планы, надежды, смысл… да, смысл жизни, по крайней мере, на данном ее этапе. Без Филатова Ник был просто человеком, бродягой, путником, странником, блуждателем по Судорогам, подобным рыбе из поговорки, ищущей, где глубже.    
Некоторое время Ник лежал, упираясь ноющими локтями в камень и бездумно пялился в темноту. Стрельба стихла. Видимо, на том берегу клоаки тоже решили, что достаточно, враги повержены и пора собирать трофеи.    
Вспыхнул фонарь, настоящий, электрический фонарь с мощной лампой. «Видимо, на аккумуляторах, - автоматически отметил Ник. – Как в Иркутске. Запустили генератор, зарядили. Похоже, темные времена везде заканчиваются». Луч света, похожий на длинную желтую руку, зашарил в темноте, уперся в стену, возле которой лежал Ник, съехал вниз, выхватывая мусор, камни, осколки банки Жюля, его рюкзак…  
Ник, сбоку наблюдавший за этим, невольно сжался – вот сейчас в круге света появится человеческое тело в выцветшем плаще. И как только он увидит труп Филатова…  
«А, собственно, зачем ждать?», – подумал Ник.    
Темнота там, откуда бил фонарь, переговаривалась на английском, кто-то засмеялся, послышались уверенные шаги, плеск воды.  
- Держитесь, гады, - прошептал Ник, прицелился чуть левее ослепительного кружка фонаря и дал короткую очередь в три патрона.    
Гильзы еще не отплясали на камнях веселый танец смерти, а он уже перевел ствол правее и повторил. А потом еще и еще. АКМ дергался в руках, посылая во мрак восьмиграммовые «подарки» со стальными сердечниками, на ста шагах пробивающие железнодорожный рельс.    
Фонарь дернулся, мазнул светом над головой Ника – все же в последний момент тот, кто держал его в руках, засек стрелка и попытался подсветить его, указать своим, откуда исходит опасность. Но и Ник не сплоховал, попал в слепящий кружок, и в подземелье вновь наступила темнота.    
Противник открыл ураганный огонь. Воздух над головой Ника буквально запел, стена за спиной взорвалась от попаданий, засыпав его осколками камня. «Пора менять дислокацию, - понял Ник. – Замочат».  
Он, кривясь от боли, пополз в сторону, лязгая автоматом о камни. Переместившись на пару метров, замер, вжимаясь в парапет клоаки, огляделся. Судя по всему, один раз он точно попал – неизвестный враг вел теперь огонь из четырех стволов, причем ребята там были опытные – они все время перемещались, не ослабляя при этом огневого давления.    
- Ну, получите довесочек, - процедил Ник сквозь стиснутые зубы и нажал на спусковой крючок.    
Автомат задергался, выплюнул длинную красную искру трассера, бахнул финальным патроном и умолк – опустел рожок. Противник опять засек стрелка – по камням зацокали пули. Ник откатился в сторону, отсоединил сдвоенный, перемотанный изолентой магазин «Калашникова», перевернул, собираясь вставить полный рожок в автомат, и тут его словно кувалдой ударили по руке. Зашипев от боли, он перевернулся на живот и пополз, пытаясь понять – что с рукой?    
Через несколько секунд стало понятно – не ранен, пальцы на месте, крови нет. А вот стрелять он больше не сможет – вражеская пуля угодила в край сдвоенного магазина, в пустой рожок, выбила его из рук, и теперь магазин валялся где-то в темноте.    
«Надо уходить, - подумал Ник. – Слева, в конце тоннеля, вроде был проход».  
Он приподнялся на четвереньки и попытался рвануть с места, как бегун-спринтер, но тут в подземелье грохнуло так, что Ник заорал от боли в ушах. Тугая волна горячего воздуха пришла из темноты, окутала, оставив запах гари и привкус пыли во рту.    
В наступившей тишине откуда-то с совершенно неожиданной стороны послышался голос Филатова:  
- Никита! Живой?  
- Сволочи! – проорал в темноту Ник и сел на камни. – Эй, Жюль! У тебя вроде коньяк остался…    

***  

- Это есть наемники, уи, - убежденно сказал Жюль, осмотрев трупы. – Свободный агент. Видеть – на рукава белый полоска?    
- И что это означает? – спросил Филатов.  
- Это означает, - старательно повторил Жюль, - что данный наемник не имеет…как это? А, заказ, уи!    
- Тогда получается, что они вовсе не наемники, а просто банда вооруженных мерзавцев? – уточнил Филатов.  
- Получается, уи, - кивнул француз.  
- Тогда возникает вопрос, точнее, два: что они делали в подземельях и почему напали на нас?    
Жюль помялся, почесал кончик носа, пригладил усы и развел руками:  
- Ответ нет.  
- Нет ответа, - поправил его Филатов.    
Ник в разговоре не участвовал – он сидел в сторонке на какой-то ржавой трубе, заботливо застеленной камуфлированной курткой одного из мертвых наемников и мелкими глотками допивал коньяк, испытывая чувства блаженства и умиротворения.    
Заметив какое-то шевеление на краю клоаки, Ник лениво повернул голову и увидел жабу с блестящей в свете коптилки головой. Жаба была точно такая же, как в Омске – коричневая, бородавчатая, с четко прорезанными крохотными пальчиками на лапках.    
- Привет! – сказал Ник жабе.  
- Ты с кем разговариваешь? – спросил Филатов, отвлекшись от беседы с французом.    
- С жабой, - ответил Ник.    
- То есть?  
- А вон… Символ смерти, да?  
Тем временем вслед за первой из клоаки выбралась вторая жаба.    
- У индейцев Америки жаба - это Темный Маниту, лунные воды, силы тьмы и зла, побеждаемые Великим Маниту, - проскрипел Филатов. – Так что все правильно.    
Жюль заинтересовано и озадачено переводил взгляд с Филатова на Ника, потом на жаб, к которым за это время присоединилась третья товарка – и обратно на Филатова.    
- Давай, давай, - подбодрил напарника Ник. – Чего там еще ты знаешь?  
- В алхимии жаба олицетворяет темную сторону природы, ее низшие, но плодородные слои, - Филатов говорил размеренно, как на лекции. - У кельтов жаба часто занимает место змеи как злой силы. В Древней Греции жаба - атрибут Сабазия, рогатого бога фракийцев и фригов. В Иране жаба - Ахриман, зло, зависть, жадность и алчность. У народов Мексики жаба и гриб-поганка символизируют священный мухомор, дарующий просветление. У народов Океании жаба – это смерть.    
- То есть живут они везде, - прошептал Ник. – И везде гадят…  
Жаб стало уже пять. Они медленно ползли по влажным камням, не обращая никакого внимания на людей, и вскоре скрылись в темноте.    
- Ты еще что-то хотел узнать? – холодно поинтересовался Филатов у Ника.  
- Да. Почему вы меня бросили?    
Когда Филатов разбил светильник Жюля и наступила темнота, француз шепнул ему что знает, как обойти напавших и выйти им в тыл.    
- Мы хотели, чтобы ты отвлек их, - объяснил Нику Филатов. – Но ты и без просьбы устроил тут знатный тарарам…  
Жюль тем временем развел из сырых ящичных дощечек костерок и извлек из рюкзака заветную бутылку.    
- Тарарам?! – психанул Ник. – Да меня тут чуть не замочили, пока вы лазили хрен знает где!  
- Не хрен знает где, а совершая обходной маневр, - привычно уточнил Филатов. – И не забывай, что исход боя решила одна граната.  
- Ф-1? – принимая бутылку из рук Жюля, зачем-то спросил Ник.  
- Абсолютно верно.    
Ник присосался к бутылке, забыв о посуде. Коньяк огненной змеёй скользнул в желудок. И сразу полегчало.    
- Этот оружие брать не надо, - сказал Жюль, когда они с Филатовым закончили обыскивать наемников. – Одежда – тоже не надо. Ничего не надо, уи. Если кто-то опознать, будет большой проблем. Смертельный проблем, уи. Наемники такое не прощать.  
Допив коньяк, Ник выкинул пустую бутылку в клоаку, с хрустом потянулся, разминая конечности. Жизнь снова была прекрасна и удивительна.    
- Когда я скакал тут в темноте под обстрелом, думал – все, звиздец! – с трудом ворочая языком, весело проговорил он.    
- Правильно говорят, - проскрипел Филатов. – Пьяных Бог за плечи держит. Жюль, помоги мне свалить трупы в воду. Кажется, тут есть течение и тоннель ведет в сторону Судороги.  
- Золотая Смерть, - кивнул Жюль. – Вы есть хорошо соображать, господин мсье Филатов. Уи, очень хорошо. Трупы никто не найдет.  
Ник усмехнулся, поднял искореженный пулей магазин от АКМ, повертел в руках.    
- На, - сказал Филатов, выуживая из кармана плаща рожок. – Запасной.    

Глава пятая

Потом был долгий поход по мрачным тоннелям, подземным залам и узким норам, через которые приходилось протискиваться едва ли не на четвереньках. Ориентируясь по одному ему ведомым приметам и знакам, Жюль вел новых знакомых через катакомбы, все дальше удаляясь от места боя и от Золотой Смерти.  
Пару раз шедший первым француз командовал остановку и чутко вслушивался в еле слышно гудящую тьму. Однажды все явственно различили в ней далекий шелест чужих шагов и приглушенные голоса.  
- Рейд! – шепотом предупредил Жюль. – Солдаты. Надо уходить, быстро-быстро, уи.    
- А если не уйдем? – поинтересовался Ник.  
- Нас будут захватывать, уи. У вас оружие, будет много проблема. Меня отпускать, уи.  
- Это почему это у нас проблемы, а тебя отпустят? – подозрительно сощурил глаза Ник.  
- Я есть работник префектура, - с гордостью в голосе ответил Жюль, пригладив усы. – Я иметь документ, уи.  
Это откровение очень не понравилось Нику и он насупился, с тревогой поглядывая на проводника. Весь оставшийся путь по катакомбам они провели в молчании.    
- Филатов, - сказал Ник, когда они, наконец, остановились в каком-то мрачном отнорке у уходящих вверх ржавой лестницы. - Ты в Париже был?  
- Был.  
- И как?  
- Хорошо.    
- В смысле?  
- В прямом. Тепло, красиво. Дома, люди, кафе. Эйфелева башня. Не тайга, в общем.    
Жюль издал короткий горловой смешок, что-то вроде «Хы-гы!». Ник обиженно засопел.    
- Каков вопрос – таков ответ, - пожал плечами Филатов.    
Француз, быстро обернувшись на Ника, словно удостоверившись, что тот не собирается бросаться на своего спутника с кулаками, взялся за нижнюю перекладину лестницы и указал свободной рукой вверх.  
- Надо туда. По один человек. Лестница старый, если два, будет падать, уи. Я идти первый…  
- Это почему это? – подозрительно сощурился Ник.  
- Надо открывать дверь… такой дверь, который лежит на земля, уи, - терпеливо, как маленькому, принялся объяснять ему Жюль.    
- Люк, что ли?  
- Уи, льюк. Моя… знать, где замок. Моя надо идти первый…  
- Иди, иди, с Богом, - перебил его Филатов и укоризненно посмотрел на Ника. – Ну что ты, в самом деле, как маленький?  
- Да ладно, - проворчал Ник, отошел в сторону и опустился на корточки, умостив автомат на коленях. – Но если он сбежит…  
- Не сбежит, - уверенно сказал Филатов.  
- Уи, моя не будет убегать, - с достоинством подтвердил француз. – Моя иметь интерес говорить с вами. Рассказывать, слушать, уи. Потом приводить вас к господин Префект, уи.  
- Во! – деланно обрадовался Ник. – Сдать, значит, нас хочет!    
- Никита, угомонись, - в скрипучем голосе Филатова скрежетнула сталь. – Нам самим чем быстрее добраться до представителей власти – тем лучше.    
- Умные все, - хмыкнул Ник. – А я вот дурак. И курить хочу. И в баню, пива, а потом спать. Филатов, когда уже это все кончится, а?  
- Пить надо меньше на голодный желудок, тогда идиотские мысли не будут задерживаться в голове и отравлять жизнь, - наставительно проскрипел Филатов.    
- Конфуций?    
- Я.  
Жюль тем временем, ровно ставя ноги в грязных армейских ботинках на ступеньки, начал подниматься и вскоре исчез в темноте. Ник от нечего делать считал звуки соприкосновения его подошв с железными перекладинами. Когда счет перевалил за третий десяток, он сбился. Лестница поскрипывала, сверху то и дело падали со снежным шорохом хлопья ржавчины.  
- Высоко, - сказал Ник.    
И тут же наверху во мраке что-то загрохотало, раздался душераздирающий визг несмазанных петель и бормотание Жюля. После ставящего точку в этом пиршестве отвратительных звуков короткого «Бам-м!» послышался хриплый голос француза:  
- Господа, просьба подниматься по один человек, уи!  
- Давай, - кивнул Нику на лестницу Филатов. – Пора покинуть царство мрачное Аида…  
Подъем по скрипучей и раскачивающейся лестнице оказался, мягко говоря, малоприятной процедурой. Где-то на средине из головы Ника окончательно выветрился весь хмель, и он явственно осознал, что висит на приличной высоте в вертикальном колодце, а ржавая лестница под ним в любой момент может рухнуть. По спине Ника продрало морозом, ладони сделались влажными. Стараясь двигаться как можно спокойнее, он добрался до вершины лестницы, пролез в светлый прямоугольник люка, и только очутившись на цементном полу в каком-то помещении с низким потолком, вздохнул с облегчением.  
- Поздравляю с окончанием трудный путь, - без тени сарказма сказал Жюль и Ник совершенно искренне ответил:  
- Спасибо.  
Когда, наконец, и Филатов поднялся из преисподней катакомб в не менее мрачный подвал, Жюль закрыл крышку люка, защелкнул на кольце щеколды небольшой навесной замочек и опустил его в прорезь таким образом, что незнакомый с конструкцией запирающего устройства человек никогда бы не сумел обнаружить его и открыть.  
- Все, господа, теперь мы в безопасность. Сейчас подниматься на этаж, в комната, уи. Там отдыхать, много-много разговаривать. Только тихо.    
- А почему тихо? – спросил Филатов.  
- Патруль. Солдат может услышать, кидать граната, стрелять винтовка, уи. Этот квартал нейтральный зоне.  
- Да что ж у вас тут происходит-то?! – не выдержал Ник.    
- Терпение, господин мсье Никита, - грустно улыбнулся Жюль. – Прошу. Вот здесь ступенька, уи.  
Каменная винтовая лестница вывела их из подвала во внутренний дворик шестиэтажного дома, много лет назад очень сильно пострадавшего от пожара. Пустые глазницы окон, черные стены, редкие кости стропил, торчащие в серое небо – зрелище было удручающим. Но куда сильнее Ник расстроился, когда увидел через пролом в стене городской парижский пейзаж.  
Он, конечно, понимал, что Париж, переживший Катаклизм, вряд ли будет похож на тот волшебно-романтичный город, знакомый ему по фильмам и фотографиям в Интернете, все же тридцать лет запустения должны были сказаться на внешнем облике французской столице. Относительно мягкий, особенно в сравнении с Россией, климат наверняка привел к тому, что улицы превратились в аллеи, площади – в рощи, а на крышах и карнизах зеленели кусты и травы.    
Но увиденное настолько поразило Ника, что он скрипнул зубами и глухо выругался.    
Город был – и его не было. Париж высился вокруг десятками черных зданий, темнел сотнями провалов окон, наваливался со всех сторон закопченными стенами, давил проломленными крышами… Это был уже не город, а каменный бурелом, по которому пронесся все пожирающий огненный дракон. Его жуткие следы виднелись повсюду – и в крошеве полопавшейся от жара оранжевой черепицы, и в грязных подтеках застывшей на стенах домов пластмассы, некогда бывшей пластиковыми подоконниками и рамами герметичных евроокон, и в густой черной копоти, пропитавшей все вокруг настолько, что дожди не сумели смыть ее даже за несколько десятков лет.  
- Это рю Вивьен, - тихо сказал Жюль. – Тут дома, дальше Биржа. А там, слева, рю де Ришелье, Национальная библиотека. Там есть дома, которые не загораться. Но там солдаты, уи. Блокирующий пост. Стрелять без упреждения, уи.  
- Без предупреждения, - поправил его Филатов.  
- О, гран мерси.  
Ник, застыв у дыры в стене, разглядывал рю Вивьен. Узкая улица была перегорожена в нескольких местах остовами автобусов. Повсюду темнели скелеты легковушек, на перекрестке лежал на боку фургон с проломленным днищем, из которого торчал багажник полицейской машины. То, что Ник вначале принял за груды отвалившихся от автомобилей деталей, оказалось насквозь проржавевшими мопедами, мотороллерами, скутерами, велосипедами, в изобилии разбросанными по мостовой и узким тротуарам. В одном месте на грязно-серой стене алели грубо намалеванные серп и молот.    
- Что это? – спросил Филатов.  
- Место убийства государственного солдата. Боевики бешеной Жанны всегда оставлять такой знак, уи.    
- Бешеной Жанны? Это еще кто?  
- Начальник… но, командир новый маки. Партизаны, социалисты. Жанна де Голль, уи. Она говорить, что есть правнучка генерал де Голль. Я не верить, уи.    
- И чего она хочет? – заинтересовался Филатов.  
- Что все политик, - пожал плечами Жюль. – Власть. Маки поддерживать «Черное солнце» анархистов, скваттеров и «Бригады Мао». Иногда они нападать вместе, уи.  
- На кого нападать?  
Ник посмотрел на Филатова и усмехнулся. Тот сейчас напоминал охотничью собаку, взявшую след – глаза горят, пальцы ходят ходуном, словно бы набирая текст на невидимой клавиатуре. Профессионал. «Сбор информации есть основа любой оперативной комбинации», - этой фразой Филатов еще в Казани ответил на вопрос о цели их похода в Москву.    
- Они нападать на правительственный солдаты и наемники, уи, - терпеливо пояснил Жюль. – Господа, давайте подниматься на этаж. Там сидеть, говорить, уи. Я есть немного усталь…  
По замусоренной, заросшей окаменевшей грязью лестнице они поднялись на третий этаж здания. Из окна открылся удручающий вид на черный, закопченный город. Между домами, на крышах, на улицах зеленели кусты и деревья, и их нежная листва контрастировала с чернотой стен.    
- Париж весь сгореть, - словно извиняясь, грустно улыбнулся Жюль. – Дома стоять очень близко. Один загорайся и зажигайся другой. Так – оп-оп-оп-оп! – весь центральный часть сгореть, уи.     
- Думаю, подобная картина во многих старинных европейских городах, - сказал Филатов.    
- О, уи, - кивнул Жюль. – Моя после Великий Кома бывать в Шартр. Все гореть как здесь. Собор гореть. Плохо, уи.  
- Да уж чего хорошего…  
Ник, чтобы сменить тему, тронул Жюля за рукав:  
- У тебя странный акцент. Ты ж вроде француз, а говоришь как гастарбайтер из Молдавии.  
Жюль расцвел. Пригладив усы, он многозначительно поднял вверх скрюченный палец и произнес:  
- Никита, вы обладать хороший слюх! Мой учитель русского языка в самый деле был чельовек из Молдова, уи. Гримасы объединенная Европа. Господа, мы пришли. Это мой квартира, уи. Тут можно отдыхать.  
Они оказались в небольшой и довольно уютной комнате с двумя узкими окнами, закрытыми ржавыми ставнями. В углу стояла застеленная камуфляжным брезентовым полотнищем железная кровать, на стене над ней висела небольшая старинная картина в раме, мрачный осенний пейзаж. Ник пригляделся, но деталей не рассмотрел.  
Вообще обиталище Жюля ему понравилось. Чувствовалось, что здесь была не временная ночлежка, а настоящее жилье. Горбатый француз выскреб грязь и мусор, отмыл стены, привел в порядок платяной шкаф темного дерева, буфет, два венских стула и деревянное кресло-качалку. Мебель была старинной, наверное, еще девятнадцатого века и на удивление хорошо пережила все выпавшие на ее долю перипетии.    
Хозяин квартиры радушно махнул рукой.  
- Проходите, господа. Садитесь, уи. Будем делать немножко домашний отдых.  
Выпустив крыса на полку буфета, Жюль повесил рюкзак на вбитый в стену крюк и занялся тем, что называется «хлопотать по хозяйству». Потемневшая от времени полированная доска с обломанным краем превратилась в столешницу. Из тумбочки появилась изящная бронзовая спиртовка, серебряный чайничек, какие-то баночки, коробочки. Вытащив из рюкзака флягу с водой, Жюль наполнил чайник и подмигнул гостям.  
- Это будет чай, уи! – торжественно провозгласил он. – Русский любить чай, моя знать.    
- А где ты его взял? – спросил Ник. – Неужели сохранился где-то?  
- Уи. Сохранилься, - кивнул Жюль и улыбнулся. – Секретный место.    
- Я гляжу, многовато тут у вас секретов…  
- Что есть «я гляжу»? – удивился француз.    
- Я все же вернулся бы к разговору о том, что тут у вас происходило в последнее время, - не очень деликатно перебил его Филатов.  
Жюль грязной пятерней поскреб свою вздыбленную шевелюру.  
- От какой время ви хотеть новость?  
- Да с самого начала давай. С Катаклизма, - охотно переключился Ник.    
- Э-э-э… Что есть «Катаклизма»?    
- Коллапс, - со свойственной ему точность формулировок подсказал Филатов. – Кома.  
- О, уи, я понимай! Э-э-э… С той пора проходить один, два… шесть месяц, уи?    
- Полгода, - уточнил Ник.    
Жюль посмотрел на него умоляюще – все же ему было тяжело говорить по-русски самому и принимать реплики от новых знакомых.    
- Молчу, молчу, - Ник прижал пальцы к губам.    
- Хорошо. Я продолжать… - Жюль закатил глаза и совершенно неожиданно спросил: - Ви будете консерватик?  
- Чего? – удивился Ник.  
- Он предлагает консервы, - пояснил Филатов и повернулся к Жюлю. – Что там у вас, тушенка? Ну, мясо?  
- Уи, мясо. Коровка…  
- Говядина?  
- Уи, го-вя-ди-на. Силь ву пле, господа.  
- Господа все в Париже, - проворчал Ник и рассмеялся неожиданно выстрелившей бородатой присказке.    
Выставив на доску три банки с тушенкой, Жюль изящным жестом вонзил в темное дерево здоровенный нож, улыбнулся и тут же посерьезнел.  
- Я продолжайт. Итак…  
Ник, вскрыв тушенку, принялся выуживать волокна мяса. Филатов покрутил банку, отставил в сторону.    
- В самый начало все было хорошо… - сказал Жюль, наливая в спиртовку масло.    
Вставив скрученный из пучка нитей фитиль, он достал кресало, кремень, трут, и добыв огонь, продолжил свой рассказ. Выходило, что вначале, после Катаклизма, все действительно было неплохо – насколько вообще может быть неплохо в такой ситуации.    
Сразу же после того, как миллионы людей пришли в себя, службы безопасности, полиция, спасатели и армия стран объединенной Европы взялись за выполнение своих обязанностей, предусмотренных на случай чрезвычайной ситуации - помогали выжившим, убирали останки погибших, разбирали завалы, проводили разведку зараженных территорий – словом, делали все то, что и должно. Кстати говоря, зараженных территории оказалось довольно много в Восточной Европе, где пошли вразнос и взорвались несколько атомных электростанций.    
В центре и на западе континента все было относительно нормально. Конечно, сильно выгорели исторические ядра старых городов, имевших средневековую застройку, но обширные районы низкоэтажного жилья, где стояли дома, построенные из современных малогорючих материалов, уцелели. Очень много людей пережили, или, как стало модно говорить, «переспали» Великую Кому в своих машинах, в общественном транспорте – автобусах, трамваях, поездах…    
Менее повезло европейскому югу. Находящиеся в сейсмоопасной зоне страны – Италия, Испания, Греция, Болгария – за годы без людей не один раз подвергались сильным землетрясениям, и там процент погибших был намного выше, чем в среднем по Европе.  
Но, тем не менее, густонаселенный Старый Свет пережил катастрофу и умудрился не опуститься на колени. Уже спустя две недели после Катаклизма в большинстве стран Евросоюза начали функционировать органы государственной власти, собрались на заседания парламенты Франции и Дании, немецкий Бундестаг и сербская Скупщина. Семимильными шагами шло восстановление поврежденных линий связи и дорог. Между несколькими соседними странами Центральной Европы был налажен информационный обмен, заработали медицинские учреждения, в Париже и Берлине вышли первые после Катаклизма газеты…  
Все рухнуло примерно месяц спустя.    
Жюль, дойдя до этого момента в своем рассказе, сделал паузу, заварил чай, укутал чайничек сиреневым пушистым шарфом и, усевшись в кресло-качалку, продолжил:  
- Главный проблема быль в неравномерность, уи. Один страна, такой, как Германия или Франция, сохранять армия и система управления. Другой, такой, как Италия или Австрия, терять свой правительство…  
- Хотите, угадаю? – глаза Филатова торжествующе блеснули. – В Бундестаге нашлись люди, которые вспомнили, что Германия – все еще разделенное государство?  
- Бинго! – оскалил в улыбке желтоватые зубы Жюль. – Все происходить именно так, уи. Вы очень хорошо мыслить, господин мсье Филатов!  
Группа депутатов Бундестага, выступающих за возвращение исконно немецких земель, вошедших по итогам двух мировых войн в состав других государств, быстро набрала популярность. «Мы не за войну! – говорили они. – Мы за справедливость!». «Партия справедливости» буквально за две недели разрослась с семи человек до нескольких десятков тысяч. Берлин сотрясали манифестации. Депутаты от ПС заблокировали работу Бундестага. На их сторону встали военные. Канцлер вынужден был подать в отставку. Новым главой страны стал вождь «Партии справедливости» Хайнц Биссиг, молодой, амбициозный политик, яростный оратор и любитель эпатаж. Четвертого октября он вступил в должность, а пятого соединения бундесвера пересекли польскую и австрийскую границы. Они не встретили сопротивления и очень быстро дошли на востоке до Познани, а в Австрии – до Линца и Инсбрука. Биссиг объявил о курсе на восстановление территориальной целостности Великой Германии в границах 1939 года.    
- Наше правительство сразу заявлять протест! – воскликнул Жюль. – Мы не хотеть новый рейх в Европа, уи. Но канцлер Германия отклонять протест. Всему виноваты «леопард»…  
Действительно, у Биссига имелся очень сильный козырь, побить который не могла ни одна из европейских держав – почти восемь сотен танков «леопард» и «леопрад-2». Легендарный немецкий педантизм и энтузиазм военных позволили в кратчайшие сроки провести восстановительные мероприятии и поставить эту бронированную армаду на ход. В то время, как в Польше люди собирались в общины, чтобы выжить, в пострадавшей от землетрясений Италии боролись за воду и крыши над головой, а в Венгрии массово бежали из центральных областей страны, непригодных для жизни после аварии на атомной станции в Пакше, немцы ковали свою будущую победу, перебирая двигатели и ходовые части своих танков.    
- Это быль настоящий реванш, уи! – Жюль стиснул кулаки. – Никто не мочь противостоять Германия… Никто, кроме Франция! Но мы немножечко медлить. Ждать, уи.    
Франция действительно заняла выжидательную позицию. А Биссиг тем временем раздвигал границы Великой Германии и его танковые клинья вонзились в Бельгию, Чехию, Швейцарию и, пройдя через уцелевший Готардский базисный тоннель, вторглись в Северную Италию. Именно с этого момента ведет официальный отчет Первая Европейская война. Обоснованием для нее стало заявление Биссига о том, что в нынешних непростых условиях необходимо восстановить Священную Римскую империю германского народа как залог мира, стабильности и безопасности на континенте.  
- Мы сразу понимать, куда дуть ветер! – многозначительно поднял палец Жюль. – Эльзас и Лотарингия, уи! Это старый французский болячка, господа. Наши земля, который постоянно хочет иметь Германия, уи. Я считать, что Эльзас и Лотарингия – один из лучший… э-э-э… угольник Франция.  
- Уголок, - подсказал Филатов.  
- И чего там фрицы? – спросил Ник.    
- Кто?  
- Фрицы… ну, немцы?  
- Это есть не толерантно – называть людей бытовой прозвища! – неожиданно выдал Жюль.    
- Толерантность – это мозговая болезнь, - махнул рукой Ник. - Ладно, проехали. Давай дальше.  
Дальше было вот что: вооруженные силы Франции уступали немецким, в первую очередь по тяжелому вооружению. Правда, французам удалось привести в порядок несколько артиллерийских батарей и шесть боевых «еврокоптеров», но против восьми сотен «леопардов» это была капля в море. Министр обороны Франции Боден принял решение нанести превентивный удар по скоплению немецких войск в Саарбрюккене – по данным разведки, Биссиг собрал там ударную группировку, чтобы отсечь восточные провинции страны.    
Ранним утром двадцать седьмого октября французские артиллерийские тягачи вытащили тридцать шесть буксируемых 155-миллиметровых орудий TR на позиции. Расчеты развернули пушки в боевое положение, корректировщики произвели необходимые вычисления и ровно в восемь часов рассветную тишину нарушил слитный залп, эффект от которого превзошел все ожидания французский военных. Мало того что им удалось накрыть полевую базу немцев с первого же выстрела, снаряд одно из TR угодил в склад боеприпасов и над Саарбрюккеном, над холмами и долинами германской земли Саар встал гигантский столб огня и дыма.    
Победа была ошеломляюще безоговорочной. Французские артиллеристы уничтожили сорок шесть немецких танков, множество бронетранспортеров и автомашин. В огненном смерче сгинули без следа почти две тысячи солдат бундесвера. Берлин разразился проклятиями и словами скорби. Биссиг публично, на коленях, попросил прощения у родных погибших, и взрезав запястье, на собственно крови, «крови всей Германии», поклялся отомстить. Операции в Италии и Чехии были спешно свернуты, танки с этих и других направлений перебрасывались к границам Франции. Теперь уже речь не шла о возвращении «законных немецких земель Эльзаса и Лотарингии», теперь Биссиг требовал «покарать агрессора» и «наказать этих французских выскочек». Газеты в Берлине и принявшей «немецкое гражданство» Вене выходили с такими людоедскими заголовками, что сам Биссиг обратился к журналистам с просьбой умерить милитаристский пыл.    
Остановить бойню попробовали Англия и Швеция. Они, как это было принято до Катаклизма, попытались усадить стороны за стол переговоров, но и Биссиг, и французский президент Франсуа Олланд отвергли саму мысль о том, что им придется встречаться и беседовать друг с другом.  
«Место этого политического хулигана и авантюриста в кутузке, а не в кресле канцлера», - сказал Олланд о Биссиге. «Я не договариваюсь с трусами, бьющими исподтишка», - отрезал немецкий канцлер.    
Попытка мирного урегулирования провалилась. Шестого ноября танковые группы бундесвера с трех сторон – из бельгийского Льежа, немецкого Штутгарта и швейцарского Базеля - устремились к французским границам. У Парижа не было достаточно сил, чтобы организовать оборону на всех направлениях, по которым прорывались «леопарды». Олланд объявил всеобщую мобилизацию. Комплектовать регулярные части не было ни времени, ни возможности – катастрофически не хватало офицеров. Правительственные чиновники всех рангов, надевшие военную форму, спешно сколачивали из мобилизованных и добровольцев «отряды обороны», выдавали им оружие с армейских складов и бросали в бой.    
- О, я читать разный книга по история, - сказал Жюль, глядя на огонек спиртовки. – Я знать, что быль в Россия в сорок первый год, уи. Немецкий танковый клин идти по дорога, охватывать войска в э-э-э…. Котелок?    
- Котел, - сказал Филатов. – Это значит – окружение.  
- Уи, окружение, - согласился Жюль. – Тут быль такой же котел. Один, два, три. Немцы доходить до Париж, уи.    
Получилось, что немцы действительно дошли до Парижа и даже взяли несколько городов-спутников к востоку от французской столицы. Президент Олланд уволил министра обороны, перевел управление войсками под личный контроль, а потом и вовсе распустил кабинет министров – всеми вопросами  занималось его окружение.     
Немцы уже собирались праздновать победу – командиры передовых частей бундесвера видели в бинокли Эйфелеву башню, но дальше случилось то же, что в 1920 году во время советско-польской войны – тылы и службы обеспечения безнадежно отстали, а «леопарды» без ремонтных бригад, обслуживания и топлива в одночасье превратились в неподвижные огневые точки. Биссиг был неплохим политиком, но это почти всегда означает, что такой человек – отвратительный полководец. Зажигать людей речами и планировать войсковые операции – совершенно разные вещи. Немцы оказались в западне, которую сами себе и устроили. Маховик войны раскручивался все сильнее, вовлекая в себя новые батальоны, бригады и корпуса. Техники для переброски войск не хватало, а пешим порядком части бундесвера вынуждены были добираться до театра боевых действий слишком долго. Вдобавок в Бельгии началось восстание, а поляки развязали привычно кровавую и безжалостную партизанскую войну против привычных же захватчиков.    
История в очередной раз сделала оборот и пошла по спирали: Германия оказалась между нескольких огней. Биссиг не спал сутками, мотаясь по городам и весям Фатерлянда – агитировал, угрожал, организовывал, пожимал руки и благословлял на битву за Великую Германию все новые и новые подразделения.     
Тем временем во Франции немецкие танковые корпуса оказались фактически брошенными на произвол судьбы. Французские регулярные части перерезали дороги, взорвали или разобрали мосты, а без инженерных частей с понтоноукладчиками «леопарды» не могли форсировать реки. В итоге осмелевшие ополченцы сожгли три с лишним сотни танков с помощью простого, но эффективного финско-русского изобретения – «коктейля Молотов». Поскольку бензин не прошел испытание временем, в рецептуре «коктейля» использовался ацетон, скипидар и полистирол, который, растворяясь, превращался в огнеопасный сироп, способный гореть на броне «леопардов» очень долго.    
Бундестаг, когда вести о гибели «цвета и гордости нации» дошли до Берлина, проголосовал за отставку Биссига и возбуждения следственных мер в отношении канцлера. Новость настигла Биссига на юге страны, в Мюнхене. Его ближайшее окружение и охрана отказались подчиниться эмиссарам из Берлина. Среди жителей города тоже нашлось немало сторонников «неистового Хайнца», как прозвали канцлера в народе. После нескольких стычек, закончившихся перестрелками, Биссиг и его люди ушли в горы. Выборы нового канцлера были отложены на неопределенный срок – в Бундестаге верх взяла концепция «коллегиальной ответственности».    
Собственно, Первая Европейская война на этом и закончилась – у Германии было желание продолжать боевые действия, но не было оружия и ресурсов, а Франция не хотела воевать, но как-то разом оказалась чрезвычайно милитаризированной страной – по дорогам, по улицам городов бродили толпы вооруженных людей, которым вдруг оказалось нечего делать. В победном угаре победители незаметно занялись тем, чем всегда занимаются не отягощенные выполнением боевой задачи и не связанные жесткой дисциплиной вооруженные мужчины – пьянством, грабежами и насилием над мирными жителями. Впрочем, жители терпели недолго и вскоре отряды муниципальной самообороны, организованные практически во всех населенных пунктах, вступили в столкновения с солдатней и ополченцами.    
Страна быстро стала территорией новой войны. Лидеров самооборонщиков прозвали «баронами» и они очень скоро доказали, что этого заслуживают. Объединив отряды самообороны в достаточно крупные военные части, «бароны» Лиля, Амьена, Руана, Сан-Кантена и Реймса фактически создали на своих землях независимые государства, лишь формально подчиняющиеся Парижу.    
«Барон» Бреста Огюст Кемпер, действительно являющийся по родословной бароном де Бретоном, пошел еще дальше – при поддержке созданного еще в 1963 году и возрожденного после Комы «Фронта освобождения Бретани» официально объявил об административном отделении и предложил создать федеративное государство «Союз Бретани и Франции». Президент Олланд заявил, что согласен на встречу с Кемпером, на которой «он все объяснит этому отважному, но недальновидному бретонцу». Барон от встречи отказался. Он требовал безоговорочного одобрения своих предложений. Сенат и Национальное собрание настаивали на отправке в Бретань верных правительству войск. От этого отказался Олланд.    
Политический кризис перешел в острую фазу, когда группа депутатов-патриотов из числа приверженцев Марии Ле Пен подняла в Париже вооруженный мятеж под девизом «Франция в опасности!». На сторону восставших перешли подразделения недавно созданного Парижского оборонительного района. Олланд обратился за помощью к командирам частей ополчения, во множестве находившихся вокруг столицы страны. Те запросили в качестве платы часть экспонатов Лувра. Олланд вынужден был согласиться и ополченцы, ставшие де факто наемниками, вошли в Париж.    
- Тут быль война, уи, - печально произнес Жюль. – Француз стрелять в француз. Очень плохо…  
Бои продолжались три дня. Затем разгромленные мятежники бежали, а наемники расположились в центре города, взяв под охрану все важнейшие объекты. Префектом Парижа был избран командир одного из крупнейших отрядов наемников, некто Анутан Гож. Он создал городскую гвардию, переведя своих ополченцев на государственную службу. Располовиненный мятежом парламент оказался распущен, работа над проведением выборов, первых общефранцузских выборов поле Катаклизма, шла ни шатко, ни валко. Внезапно тяжело заболел Олланд.  
- Стало быть, сегодня единственной легитимной властью в стране является этот ваш господин Префект, - не то спросил, не то уточнил для себя Филатов.    
Жюль хитро улыбнулся, пригладил усы, почесал нос и уклончиво ответил:  
- Наверное уи. Да. Но за господин Префект голосоваль много его солдат. Они контролировать избирательный участки. Это не есть сильно демократическая практика, уи.    
- Ну ты даешь! – восхитился Ник. – Какая, к чертям, демократия, когда люди гибнут? Он хоть нормальный мужик, это ваш Префект?  
- О, конечно уи, да, - часто закивал Жюль. – Очень, очень хороший мужьик. Управитель… м-м-м… хозяин! Уи, хозяин Париж. Крепкий рукав!  
- Рука. Ясно, - Филатов потер подбородок. – Жюль, вы рассказали о севере и западе Франции. А что на востоке и юге?  
- Восточные районы – это место, где быль война, - Жюль снял с огня чайник. – Там сейчас плохо, уи. Людей совсем мало. Этот место контролировать господин Префект. А на юге…  
И он, горестно вздохнув, принялся рассказывать о совершенно неожиданной для Европы напасти, случившейся уже много позже Катаклизма.    
Видимо, за тридцать лет без людей Северная Африка окончательно превратилась в непригодную для жизни территорию – выросли пустыни, пески засыпали оазисы, песчаные бури переносили массу бесплотного песчаного грунта, уничтожая плодородные почвы. Арабы, пробудившиеся в свой черед так же, как и все остальное население планеты, оказались лицом к лицу с голодной смертью.    
- Их есть миллион, много миллион человека, - ожесточенно жестикулируя, почти кричал Жюль. – И все хотят кушать, уи. Магриб, Египет, Иордания, Палестина, Ливан, Аравия, Сирия… Там появляться… как это по-русски… человьек, кто говорит о будущее и ведет за собой, как Моисей?..  
- Пророк, - подсказал Филатов.  
- Уи, пророк! - обрадовался француз. – Такой пророк, его имя Наби Ибн-Синн, говорить арабский вожди: «Надо ходить в Израиль, брать еда и вода». Араб ходить в Израиль, уи. Все захватить. Их быль очень много, уи. А потом Наби Ибн-Синн снова говорить: «Надо ходить на север, в Европа! Там есть много еда, вода и люди, который будут работать».  
- Ага! – неожиданно воскликнул Филатов и прищелкнул пальцами. – Экспансия! Я все гадал, кто начнет первым… Арабы, значит. Ну-ну, и что было дальше?  
Жюль сделал маленький глоток чай, поставил чашечку и скорбно произнес:    
- Испания больше нет, господа. Там… э-э-э… вилайят     Великий Арабский халифат, уи. Много беженец во Франция. Мужчины воевать с араб, уи.  
Из рассказа Жюля выяснилось, что помимо Испании, орды голодных, плохо вооруженных, но спаянных общей целью и жесткой дисциплиной арабов захватили Сицилию, Корсику, Сардинию, юг Италии, часть Греции, дойдя до Салоников, но основной удар был направлен на Францию.  
- В Италия арабы есть столкновение с немцами, уи. На Балканы воевать сербы и… эгри… а, угри, уи?  
- Венгры, - догадался Ник.    
- Во Франция линейка быть от Ла-Рошель до Лимож и Лион, - кивнув, продолжил Жюль.  
Линия фронта, названная Жюлем «линейкой», отсекла добрую треть страны и неуклонно прогибалась под натиском арабов. Регулярные части французской армии, уцелевшие после Первой Европейской войны, выдыхались, теряя людей, а наемники требовали за свое участие в войне плату, и не малую.    
- Господин Префект платить, уи. А что делать? – Жюль развел руками. – Это варвар, господа, настоящий варвар. Они брать Франция и тоже делать вилайят. Это смерть, уи.    
Помимо сопротивления арабскому вторжению, получившему название Второй Европейской войны, господину Префекту приходилось заниматься борьбой с внутренними врагами.    
- Маки orage     … э-э-э…. Бешеный Жанна, уи, анархист, скваттер… О! Моя забывать – есть еще «Вер армия». Э-э-э… «Зеленый армия», уи. Помогать арабам. Воевать наш тыл.    
- Пятая колонна, - усмехнулся Ник. – Однако у вас тут и каша. Четыре злака. Или даже восемь.  
Было видно, что француз не понял иронии, но уловил общий настрой и печально кивнул.  
- Уи. Франция стоять на самый край.    
- Уважаемый Жюль, - Филатов поднялся, и голос его приобрел официальные нотки. – Нам крайне необходимо встретиться с вашим руководством. Мы не представляем в данный момент органы власти какого-либо государства, но обладаем важнейшей информацией, которая позволит изменить ситуацию не только во Франции, не только в Европе, но и во всем мире.  
Ник покосился на своего спутника, старательно скрывая удивление. В общем-то он понимал, что имеет в виду Филатов – речь шла о технологиях перехода между Судорогами. Но назвать это «важнейшей информацией», да еще и говорить об «изменении ситуации во всем мире» Нику казалось преждевременным – они и сами толком не разобрались в этих стенах, переходах, потаенных желаниях и загадочных существах, бродящих в Судорогах.    
- Могу я спросить – что господин мсье Филатов иметь в виду? – напыщенно поинтересовался Жюль и тут же сменил тон, зачастив: - Я есть маленький чиновник, клерк, уи, мне трудно говорить с господин Префект…  
- Передайте господину Префекту, что двое русских знают, как проходить через Судороги, - просто сказал Филатов. – Думаю, этого будет достаточно.  

Глава шестая

Жюль вернулся еще до полудня, необычайно возбужденный и даже веселый. Войдя в комнату, он замахал разноцветными бумажными прямоугольниками:  
- Господа, канцелярия господина Префекта выдайт вам именные пропуска! Господин Префект очень сильно интересовайся вами и – так не бывайт! – назначил аудиенция. Нужно торопиться, быстро-быстро, уи. До Гранд-палас      нужно ходить нога, уи.  
- А почему Гранд-палас? – поинтересовался Филатов, поднимаясь с кушетки.  
- Префектура города Париж находиться там, - торжественно объяснил Жюль и тут же добавил: - А в Петит-паласе      есть казарма городской гвардия, уи.    
Ник, чистивший автомат, усмехнулся, выдернул из паза шомпола промасленную тряпочку, бросил в мусорную корзину.    
- Что-то не так? – напрягся Жюль.  
- Идем как мыши в мышеловку, - криво улыбаясь, сказал Ник, собирая «калашников».  
- Э-э… что есть «мы-ше-лов-ка»?  
- Ловушка, - проскрипел Филатов. – Мой напарник опасается, что ваш господин Префект готовит нам западню.    
- О, но! – энергично замотал головой Жюль. – Господин Префект есть легитимный власть, уи. Он – слуга закон.    
- И поэтому оружие я оставлю здесь, - заявил Ник. – Чтоб его не отобрали. По закону, разумеется.    

***  

Префект города Париж оказался человеком маленького роста, с обширной лысиной и бородкой типа «эспаньолка», выглядящей на его узком лице откровенно козлиной. Из-под выпуклого блестящего лба на Ника и Филатова внимательно смотрели рачьи глаза. Вообще же господин Префект был бледненький, с красными жилками на носу и весь трясся от возбуждения – видимо, в предвкушении встречи.  
- Рад! – неожиданно по-русски закричал он высоким голосом и проворно сбежал по ступенькам. – Очень рад! Меня зовут Антон Сергеевич, здесь, понятное дело, Антуан-Серж, фамилия сейчас звучит как Гож, а изначально была… Горгулов! Да, да, потомок того самого Горгулова     , неистового скифа. Как видите, в нашей семье хранили традиции далекой родины прадеда и все дети обязательно учили русский язык. О, Павел Горгулов был удивительным человеком – основателем Национальной крестьянской партии и пророком русского мессианства…  
- И убийцей французского президента Поля Думера, - проскрипел Филатов.  
Господин Префект несколько смешался, потупился, а потом произнес тихо и лукаво:  
- Не ожидал. Тут таких начитанных нет. Без Интернета все головы сделались пустыми, как барабаны. Что ж, польщен, что соотечественники моих предков оказались интеллектуальным примером для моего окружения. Впрочем, будет лучше и правильнее, если вы, господа, станете обращаться ко мне «господин Префект».  
Он снова оживился и, пожав руки Филатову и Нику – Жюль скромно стоял в сторонке – повлек их вверх по дворцовой лестнице, не обращая внимания на салютующих штурмовыми винтовками FAMAS гвардейцев.  
- Скажу вам по секрету, господа, - быстро говорил господин Префект, энергично жестикулируя, - кроме моих гвардейцев иной реальной власти в городе нет. Мои молодцы, мои чудо-богатыри охраняют президентский дворец, патрулируют пригодные для жизни кварталы, сдерживают варваров и анархистов. Они – и полиция, и жандармерия. Посмотрите, какой hercule     !  
Потрепав по щеке двухметрового гвардейца, для чего ему пришлось подняться на носки, господин Префект устремился дальше, проворно перебирая ногами по ступенькам.    
На самом верху лестницы стоял, угодливо изогнувшись, носатый лакей в ливрее с осыпавшимся позументом. В руке он держал поднос, на котором серебрились три рюмки водки. Господин Префект расплылся в радушной улыбке, торжествующе глянул на гостей – мол, вот каков я, все в соответствии с исконными русскими традициями!    
Ник, обнаружив отсутствие Жюля, заметил его внизу лестницы.  
- Эй, Жюль! – закричал он и призывно махнул рукой. – Ты чего там? Иди сюда!  
И посмотрев в выкаченные глаза господина Префекта, с наигранным возмущением сообщил:  
- Это не по-русски! Мы ж вместе пришли…  
- О, конечно, конечно, - немедленно согласился господин Префект и резко, отрывисто каркнул что-то по-французски.    
Жюль, после реплики Ника неловко переминавшийся с ноги на ногу, сорвался с места и зарысил вверх по лестнице.    
- И четвертую рюмку надо, - добил хозяина дворца Ник.  
- Apporter     , - сдерживая раздражение, скомандовал лакею господин Префект, указав на спешащего Жюля.  
Водки пили в хрустальной тишине, повисшей после чоканья. Ник первым влил в себя теплую, обжигающую жидкость и хотел - разумеется, по старинному русскому обычаю - хряпнуть рюмку об отполированный до блеска каменный пол, но в последний момент решил, что это перебор, и поставил граненый наперсток с ножкой обратно на подрагивающий в руках лакея поднос.    
Высокие двустворчатые двери распахнулись, и путники замерли на пороге. Посреди огромного зала раскинулся широкий стол под белоснежной скатертью, весь уставленный блюдами, тарелками, бокалами и прочей посудой. В чисто вымытых окнах сияло весеннее, но уже по-летнему жаркое солнце, медленно клонящееся к зубчатой черте городского горизонта.    
- Прошу, господа, прошу, - господин Префект радушным жестом обвел стол. – Отведайте, как говорят у нас, у русских, что Бог послал.  
Ник оглядел стол и улыбнулся. В этот день Бог послал господину Префекту на обед бутылку армяньяка, домашнюю спаржу, котлеты из карпа, луковый суп с первосортной говядиной, роклет, сыр эпуас, киш-лорен, виноградных улиток с розмарином и графин чистой питьевой воды.    
Поздний обед начался церемонно – с длительного рассаживания, взаимных комплиментов, звяканья столового серебра и попыток перевода французских названий блюд на русский язык. Господин Префект, очень бойко говорящий на различные темы, оказался полнейшим профаном в лингвистической гастрономии. Он совершенно не представлял, как перевести на язык предков «escargot chagriné     », хотя прекрасно знал, как их следует есть.    
Наконец, когда все тонкости были улажены и высокие обедающие стороны достигли консенсуса, Ник предложил тост.  
- Господин Префект, господа – давайте выпьем за Россию! – торжественно произнес он, высоко воздев бокал с янтарным арманьяком.    
Все встали. Филатов смотрел на Ника несколько насмешливо, Жюль замер с выражением священного благоговения на лице, господин Префект побагровел и улыбался так, словно его щекотали.    
- Великий русский писатель Тургеньев как-то сказал: «Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись», - сказал Ник и выпил.    
Отдышавшись, он увидел изумленные глаза Филатова и наполненные слезами – господина Префекта. Глаз Жюля не существовало вовсе, потому что француз смотрел в свою тарелку, торопливо закусывал и украдкой подкармливал примостившегося на его колене крыса.  
Ник подмигнул Филатову – знай наших! – и уселся на свое место. Обед покатился дальше.     
Утолив голод, господин Префект откинулся на спинку кресла, возложил морщинистые руки на гнутые полированные подлокотники и сразу сделался похожим на опереточного персонажа, современного такого королька во фраке, не хватало только золотого обода с зубцами на блестящем от пота челе. Впрочем, сам он, судя по всему, был очень доволен собой и даже имел настроение немного повещать:  
- Человечество слишком долго делало ставку на ложные ценности. Вторая половина двадцатого века и весь тот отрезок двадцать первого, что нам довелось прожить во тьме заблуждений – потерянное зря время. Жизнь материальна. Информация – нет. Стало быть, информация – это нежизнь или даже нежить, порождение преисподней и дьявольская планида. Да, господа, именно так! Что такое Интернет как не врата в ад? Экстремизм, порнография, преступные сообщества, деструктивные секты, сетевой маркетинг, мошенничество, вымогательства, нарушение авторских прав, социальные  сети – вот что такое Интернет. Это сатанизм в чистом виде. И, казалось бы, человечество давно научилось бороться с этой заразой: запечатай врата, поставь привратника… Но нет, наше толерантное и свободолюбивое общество радостно распахнуло створки пошире. Мой Бог, сколько сил, в первую очередь интеллектуальных и временных, поглотили эти отверзлые врата!  Сколько душ – и жизней! – канули там бесследно. А Интернет тем временем сделался ареной войн, информационных войн. Массивы кило- и мегабайт перемещались по оптоволоконным кабелям и по воздуху в виде электромагнитных волн, а на площадях и улицах городов живые люди шли умирать за буковки, вычитанные на экранах мониторов или смартфонов. Что это, я вас спрашиваю, господа? Это конец света, Апокалипсис, предсказанный великим Иоанном Богословом! Интернет – а вкупе с ним и телевидение, газеты, мобильная связь – это все многоглавая Вавилонская блудница и дракон, зверь, вставший из информационного моря, а шестьсот шестьдесят шесть есть число щупалец его, что раскинул он по всем странам и континентам. Но терпения Господа нашего не безгранично!    
Голос Префекта задрожал в экстазе, глаза остекленели и буквально выкатились из орбит. Ник хмыкнул. Филатов потер подбородок. Жюль молча поглощал улиток, ловко выковыривая их из раковин с помощью серебряной вилочки и сплевывая в салфетку иголочки розмарина.    
- Да! – Префект вскочил. – Не безгранично! – Он пробежался вдоль стола, скрипя лаковыми туфлями по паркету. – И Господь явил свою волю, покарав грешников…  
- И праведников, особо не сортируя… - тихо вставил Филатов.  
Господин Префект реплики не услышал и продолжил:    
- Где, я вас спрашиваю, теперь все эти медиа-магнаты и властители телеэкранных дум?! Где велеречивые журналисты и ушлые продюсеры? Куда пропали политологи, что отравляли мозги миллионам? А создатели игр? А сетераторы? А рекламщики? А гигантская армия всяческих программистов и прочих Ай-ти-деятелей? Рубильник выключен – и вся эта виртуальная химера развеялась, как дым. На что теперь годны человечки, что просиживали кресла в обставленных по последнему слову хай-тек-моды кабинетах, воображая себя великими деятелями, кукловодами и «серыми кардиналами», что потирали пухлые ручонки, подсчитывая барыши от очередных проектов, в которых оболваненным рабам экранов и мониторов продавался воздух? Они теперь не умеют ни добыть себе пропитания, ни защитить себя. Их идейки в реальном мире не нужны никому. Спросите у любого неквалифицированного работника в нашей префектуре, кем он был до Великой Комы, и в более чем половине случаев вы получите ответ: ай-ти-специалистом, создателем контента, блогером или менеджером фирмы, работающий на какой-либо сетевой проект.    
Ник откровенно заскучал. Господин Префект в общем и целом был прав, но слушать прописные истины всегда скучно. Кроме того, обильный обед (или, скорее, ужин) подарил желудку приятную тяжесть, а всему организму - блаженную сонливость. Чтобы не начать клевать носом, Ник украдкой ткнул себя в ладонь вилкой. Толстые серебряные зубцы оставили на коже четыре углубления. Сразу вспомнился детский стишок: «Ой, люблю я драться вилкой: один удар – четыре дырки». Ник усмехнулся. Господин Префект отреагировал мгновенно, как котенок на солнечный зайчик:  
- Напрасно смеетесь. Это трагедия, господа! Тра-ге-ди-я! Нам нужны рабочие руки, нужны специалисты в таких отраслях, о которых мы уже забыли. Вы знаете, как отремонтировать доменную печь? А как делается асфальт? А как варится стекло? Вы умеете выращивать пшеницу – пахать, сеять? Кстати, господа, а кто вы по профессии – я имею в виду: кем вы были до Великой Комы?  
- Я – тренер по стрельбе из лука, - Ник снова усмехнулся и даже развел руками.  
Филатов посмотрел в сторону и проскрипел:  
- Вы абсолютно правы, господин Префект. Такие специалисты, как мы, сейчас совершенно бесполезны. Если бы Катаклизм случился сто лет назад, когда в той же России до семидесяти процентов населения составляли крестьяне, привыкшие к тому же заниматься земледелием в условиях регулярных климатических проблем и на малоплодородных почвах, выживать и возрождаться нам было бы намного проще и легче.  
- Вы – социолог! – радостно воскликнул господин Префект, указывая пальцем на Филатова. – Угадал?  
- Почти, - кивнул тот. – Профессия, не представляющая большой ценности…  
- Кстати, о ценностях, - господин Префект потер ладони, словно в предвкушении какого-то лакомства. – Это одна из главнейших проблем, вставших перед нами. Не знаю, как ее решают в России, а в Европе мы пришли  к тому, что ценность имеет только то, что уникально…  
Ник заинтересованно посмотрел на хозяина дворца.    
- Все очень просто, - пояснил господин Префект и запустил руку за отворот смокинга. Оттуда он вытянул за цепочку массивные карманные часы. – Вот брегет девятнадцатого века. Он золотой, но ценность его не в этом, а в том, что такие часы существуют в одном экземпляре, потому что были созданы как подарок Луи Адольфу Тьеру ко дню инаугурации в качестве первого президента Третьей Французской республики.  
- Это Тьер, если не ошибаюсь, опираясь на прусские штыки, утопил руками французских военнопленных в крови Парижскую коммуну? – спросил Филатов, потягивая арманьяк.    
- Вот что я люблю и ценю в людях, так это хорошее образование! – прищелкнул пальцами господин Префект. – Вам палец в рот не клади, господин Филатов. Да и Никита у нас не промах…  
Ник от этого «у нас» вздрогнул. Ему вдруг стало абсолютно понятно, что все это – аудиенция, гвардейцы, лакей с водкой, шикарный стол и болтовня – не случайно. И что у этого маленького лысого человечка, сосредоточившего в своих руках власть над огромным городом, а может быть, и над большей частью страны, имеется к ним дело. Дело важное и… и скорее всего опасное.  
- Итак, вот эта вещь, - вернулся господин Префект к брегету, - принадлежала Тьеру. Великому, кстати говоря, государственному деятелю, настоящую политику и прекрасному управленцу. Как вы думаете, что можно выручить за такие часы?  
Ник откровенно пожал плечами. Филатов молчал, сохраняя на лице свое обычное невозмутимое выражение.    
- За этот брегет лилльский барон Борру предлагал мне два вагона кукурузных семян, дюжину бутылок вина урожая 2010 года, бронетранспортер VAB    на ходу и двадцать пять человек…. хм… работниц… хм-хм… для фабрики… работниц. В общем, не суть важно, главное – вы теперь понимаете цену этих часов. А теперь представьте, сколько стоит базальтовый саркофаг сына фараона Аменхотепа Третьего? А статуя Ники Самофракийской?    
- Кто владеет Лувром, тот владеет Францией? – иронично выгнув бровь, поинтересовался Филатов.    
- Ну, зачем же так буквально! – господин Префект неожиданно покраснел. – Мы не торгуем произведениями искусства. На оплату солдатам идет в основном антиквариат, имеющий только историческую, но не художественную ценность. Однако есть еще войска, сражающиеся на Линии, есть бароны, которые поставляют нам и армии продовольствие… наконец, мы вынуждены платить спецотрядам, которые борются с анархистами и безумцами из числа сподвижников Жанны де Голль. Вы не представляете, господа, какие это траты…  
Господин Префект горестно замолчал, сцепив пальцы на выпирающем животике. Наступила тишина. Лакеи унесли опустевшие тарелки и блюда, появился десерт – какое-то суфле, джем в розетках и поднос с настоящим, свежим хлебом, от одного запаха которого у Ника потекли слюнки не смотря на то, что он только что плотно поел. Жюль заерзал на своем месте, шумно втянул ноздрями воздух.      
- А вы хлеб берите, берите, у нас настоящий хлебушек, из старой муки… - очнувшись от тяжелых дум, предложил господин Префект.    
- «Если человек протягивает тебе хлеб, следи за его другой рукой, - тихо, но внятно сказал Филатов. – В ней может быть кинжал».    
- То есть? – изменился в лице господин Префект.  
- Старинная осетинская поговорка, - пожал плечами Филатов. – Ничего личного.    
Вновь наступила тишина. Лакей разливал десертное желтое вино, своим цветом напомнившее Нику переливающиеся стены Судорог. На выцветшей этикетке он заметил надпись: «Chateau d'Yquem     ».  
- Хорошо, - неожиданно сказал господин Префект и прихлопнул ладонью по столу, от чего Жюль дернулся, опрокинул бокал с водой и испуганно втянул голову в плечи, а крыс юркнул к нему в рукав. – Я буду с вами откровенен. Наше положение критическое. Франция в одном шаге от гибели. Арабы прорвали Линию в двух местах и на западе вышли к Бордо, а на востоке рвутся к Лиону и Клермон-Феррану. В Нормандии - мятеж. Бретань да факто отделилась. Мец не отвечает уже две недели и не понятно, что там происходит, а этот мерзавец Булю…  
Господин Префект побагровел, отпустил какое-то французское ругательство и залпом осушил фужер вина. Все молчали.    
- Нам нужны средства, - проговорил он через некоторое время. – Наемники отказываются сражаться, требуя увеличить жалование. Ресурсы истощены – во всех музеях, на квартирах богатых антикваров, в особняках богачей уже побывали или анархисты, или маки     , или искатели-одиночки.  
- У нас таких людей называют мародерами, - сказал Ник.  
- Дело не в терминологии! – раздраженно бросил господин Префект. – Факт, что нам нечем платить.    
- Скажите, - вступил в разговор Филатов. – Если я вас правильно понял, эквивалентом денег у вас являются исторические ценности, антиквариат и произведения искусства. А золото, серебро, драгоценные камни… Монеты, украшения, предметы культа. Неужели слиток золота больше ничего не стоит?    
- Можете замостить им дорогу, - господин Префект вновь побагровел. – Золото! Только в изделиях, господа, и изделия эти должны быть уникальными. Орден Золотого руна, к примеру, котируется высоко, а простая цепочка – практически хлам. Жулику, пытавшемуся выдать обычные женские серьги второй половины двадцатого века за украшения Жозефины Бонапарт, по решению Рыночного суда отрубили обе руки.    
- Так что же вы от нас хотите? – бухнул неожиданно даже для себя самого Ник. – У нас ничего нет…  
Налив себе еще фужер вина, господин Префект выпил, жестом показал лакеям, что они могут быть свободными и навалился локтями на стол.  
- Я начну издалека, господа, - доверительным тоном сообщил он. – В Париже и в других городах есть зараженные местности. Нет, не пугайтесь, речь не про радиацию, а про хорошо знакомые вам ТИС.  
- Что-что, простите? – Филатов тоже подался вперед.    
- Территории Измененных Состояний, - пояснил господин Префект. – Те места, что отгорожены от мира неугасимыми огненными стенами.    
- Мы называем их Судорогами, - вставил Ник.    
- Хоть вратами ада! – вдруг рассердился господин Префект. – Наш маленький дружок Ша Нуар сказал, что вы умеете ходить по ним. Так?  
- По-моему, все умеют, - пожал плечами Ник. – Чего там сложного?    
- Ну да, ну да, гайки с ленточками, болты, детекторы аномалий… У вас ведь есть детекторы?  
В ответ Ник настолько искренне изумился, что господин Префект только махнул рукой:  
- Ну, хорошо, хорошо, согласен, это из другой оперы. И, тем не менее - я не знаю, как, каким образом вы договорились с дьяволом – или с Богом, но раз вам там ничего не угрожает, я предлагаю сделку…  
- Сделку? – теперь уже удивился Филатов. – Но мы ничего не продаем, не покупаем и не ищем работу…  
- Зато она вас нашла, - торжественно провозгласил господин Префект и его глаза выкатились из орбит. – Fac et spera     , господа.    
Он что-то крикнул и из-за портьеры в дальнем углу зала возник человек в камуфляже с гвардейскими нашивками. В руках он держал натянутую на деревянную раму карту Парижа. Укрепив карту на специальной стойке, человек исчез так же быстро и незаметно, как и появился.    
Ник принялся разглядывать карту. Она напоминала детскую мозаику или лоскутное одеяло: на общем темном фоне пестрели многочисленные разноцветные пятна неправильной формы.    
- Итак, господа, посмотрите сюда. Вы видите, что большая часть города заштрихована черным. Это сгоревшие районы, - господин Префект действовал вместо указки десертным ножом, к лезвию которого прилипли крошки. - Зеленым обозначены территории, контролирующиеся людьми эмира Юсуфа. Красным – Жанны де Голль. Коричневые участки – зоны, где поселились скваттеры. Синим цветом обозначены анархисты. И, наконец, желтым, вот здесь, от Сите до кладбища Монпарнас и вот здесь, на Монмартре – ТИСы, или, как вы называете это явление, Судороги.  
- Извините, - сказал Филатов. – Я правильно понимаю: вы как префект контролируете в городе весьма незначительные территории?    
Господин Префект надулся и вдруг впервые с начала обеда показал характер:  
- Зарубите себе на носу! – визгливо выкрикнул он после минутного молчания, - никто и никогда не разговаривает здесь со мной в таком тоне! И за меньшую дерзость люди отправлялись на площадь Бастилии. На гильотину!  
Несколько успокоившись, он добавил:    
- Вас извиняет только то, что вы прибыли издалека и не знаете, чего нам стоило сохранить в городе порядок и государственную власть. И потом – вы находите, что территория от бульвара Ренуара до Триумфальной арки это мало?! Наконец, не забывайте, что мы планомерно выдавливаем деструктивные элементы из центральной части города. Уже выставлено несколько постов на бульваре Османа, а на том берегу Сены мы пробились за бульвар Гренель и в скором времени планируется штурм Дома Инвалидов, где свили свое гнездо боевики из «Черного солнца» и маоисты. Усыпальница Наполеона будет освобождена! Так что не все так плохо, господа!  
Филатов молчал, Ник крутил в руках вилку. Жюль украдкой жевал, наклонившись над тарелкой и стараясь смотреть в сторону. Из его кармана время от времени выглядывала любопытная мордочка Шарля.  
Господин Префект окончательно успокоился, снова воодушевился, глотнул вина и продолжил:  
- Любой работой должны заниматься специалисты, профессионалы. И мы бы давно очистили город от всякой мрази, будь у нас достаточное количество средств для найма этих самых профессионалов. И средства такие в городе есть! Они находятся вот тут… - нож с крошками на лезвии уперся в центр неровной желтой кляксы.    
- Музей Клюни     ? – непонятно спросил Филатов. – Фонды, запасники…  
- Конечно, - просто ответил господин Префект. – Вы меня не разочаровали.    
- Но Судорога непроходима?    
- Именно так. Но вы сами сказали, что умеете ходить по ТИСам.  
- Вы хотите, чтобы мы…  
- Я не хочу, - мягко сказал господин Префект. – Я приказываю. Улавливайте разницу?  
- А с какого перепугу вы решили, что можете нам приказывать? – возмущенно спросил Ник, которого весь этот спектакль с обедом и «русскими народными традициями» напрягал с самого начала. – Мы, на минуточку, граждане другого государства!  
- Что?! – багровея на глазах, завизжал господин Префект. – Другого?!    
В зал вбежало несколько гвардейцев и замерли в отдалении, вскинув оружие.    
- Нет никакого другого государства!! – продолжал визжать господин Префект. Серебряный нож полетел на стол, расколов тарелку с вензелем Наполеона Третьего. - Про вашу Россию говорят, что там был ядерный взрыв…  
- Россия большая, - буркнул Ник.    
Он понимал, что надо остановиться, что ни к чему хорошему эта перепалка не приведет, но ничего поделать с собой не мог – уж очень противен был самодовольный господин Префект, похожий одновременно на индюка и на жабу.    
- Может быть, - высокомерно согласился господин Префект и из его голоса ушли визгливые нотки. – Даже скорее всего она большая. Но Россия далеко. А вы здесь, рядом. И судя по всему, вы были в дороге очень долго, господа и много не знаете и не понимаете. Все, хватит глупых прений! К делу…  
Выбравшись из своего кресла – Ник с Филатовым сидели неподвижно, словно статуи – господин Префект важно прошелся вдоль стола, потрепал вжавшего голову в плечи Жюля по лохматой шевелюре и буднично произнес:  
- С вами пойдут двадцать моих лучших бойцов во главе с капралом Тото. Жюль будет проводником и переводчиком. Ваша задача – в течение трех дней разведать дорогу до аббатства Клюни. Безопасную дорогу, господа! Сделайте это – останетесь живы и получите награду. Если вам удастся проникнуть внутрь – хорошо. Если вы сумеете обнаружить зал номер тринадцать, называемый еще «Ротондой» - еще лучше. А уж если вам повезет войти в него… Моя благодарность не будет иметь границ. Но, господа! Обращаю ваше внимание: попробуйте сбежать – будете убиты. Попробуйте сыграть в свою игру – будете убиты. Не справитесь с заданием – будете убиты. Окажите неповиновение…  
- Мы поняли, - проскрипел Филатов. – А если Судорога окажется… ну, скажем, абсолютно непроходимой, такое ведь тоже бывает?  
- Значит, вы из нее не вернетесь, - развел руками господин Префект. – Aut vincere, aut mori     , господа. Жюль вас проводит в канцелярию. Там вам выдадут пропуска категории «А» и предписания для начальника имущественного департамента, по которому вы сможете получить все необходимое для… м-м-м… экспедиции? Да, пусть будет экспедиции. Выступаете завтра на рассвете. Все, аудиенция окончена, вы свободны.    

Глава седьмая

Капрал Тото, оказавшийся двухметровым наголо бритым верзилой с квадратной челюстью и крохотными глазками под выпирающим, но узким лбом, сидел на закопченном камне и хрипло ругался, шнуруя высокий армейский ботинок.    
- Для своего прозвища он слишком хорошо разговаривает     , - заметил Филатов.    
- О, но, но, - тихо сказал Жюль. – Этот человек иметь другой прозвища… Другой значение. Тото на армейский сленг называют жучок, уи. Маленький жучок, который  ползает в куафюр… э-э-э… в прическа, уи. Педикулез.  
- Вша, что ли? – брякнул Ник.  
- Уи, - еще тише сказал Жюль. – Такой прозвища.    
Капрал тем временем зашнуровался и выпрямился во весь свой немалый рост. Гвардейцы, покуривавшие трубочки в отдалении, немедленно построились. Тото сердито зыркнул на Ника и Филатова, расположившихся на поваленном фонарном столбе, прорычал:  
- Docteur, reveil     !  
Почему гигант капрал называл их учеными, докторами, для Ника было загадкой. Жюль, когда знакомил их с личным составом отряда, представил Ника и Филатова как chercheur, то есть искателей. По-французски это звучало забавно – что-то вроде «шерше».    
- Хорошие у нас теперь кликухи – Шершни, - усмехнулся Ник.    
Гвардейцы, услышав, как он произносит слово по-русски, дружно заржали. Жюль, хихикая и тряся усами, объяснил:  
- Эн франсе… э-э-э… на французски язык «шерше ню» – искать голый дама. Им такой про-из-но-ше-ний показался забавный, уи.     
Капрал Тото мгновенно навел порядок, отогнав своих головорезов, а потом навис над Ником и Филатовым и свирепо произнес короткую, но очень эмоциональную речь. Жюль перевел рычание капрала так:  
- Он хотеть, чтобы вы всегда подчиняться, уи. Он говорить: «надо падать» и вы падать. Он говорить: надо кушать… э-э-э… экскременты, уи?  
- Дерьмо, - подсказал Ник.  
- Уи, дерьмо – и вы кушать дерьмо. Такой военный правила. Закон, уи, пока мы ходим до «Золотой Смерть». Там главный будете вы.    
- Передай господину капралу, - важно сказал Филатов. – Что мы отметим его рвение и желание выполнить задание в своем отчете, который будет предоставлен господину Префекту.    
Когда Жюль тихим, ровным голосом перевел все, что произнес Филатов, Тото набычился, внимательно посмотрел в глаза обоим русским, но говорить ничего не стал.    

***  

Экспедиция началась, как и приказал господин Префект, рано утром. Ночь Ник с Филатовым провели в Лувре, все подземные помещения которого теперь представляли собой огромные склады обмундирования, боеприпасов, продовольствия и медикаментов.    
Дворец французских королей и один из самых знаменитых музеев мира перенес десятилетия запустения без особых потерь – пожаров тут не возникло, крепкие рамы и двери обезопасили шедевры искусства от воздействия осадков, а мощный фундамент – Лувр был построен на месте древнего замка и основания башен стали основой дворца – не дал огромному зданию разрушиться.    
Даже знаменитая стеклянна пирамида во дворе Наполеона, построенная в восемьдесят девятом году прошлого века и бывшая главным входом для тех, кто приезжал со всех концов света, чтобы увидеть картины, статуи и коллекции древностей, устояла, и теперь под ее куполом расположился главный офис имущественного департамента Префектуры города Парижа.    
Здесь Ник и Филатов получили новый, европейский камуфляж – комбинезоны, куртки, ботинки, а также кучу всяких аксессуаров – от ножей и компасов до водонепроницаемых пеналов и противомоскитных сеток. Нику особенно понравился французский армейский рюкзак – легкий, с множеством карманов и тщательно продуманной системой крепежей, которая делала рюкзак очень удобным в ношении. Хороши были и  «разгрузки», и легкие непромокаемые накидки, но Филатов все равно сохранил свой видавший виды плащ.  
- Привык я к нему, - объяснил он свое решение. – Я ж не военный – камуфляж носить.  
Ник, в глубине души твердо убежденный, что Филатов на самом деле гораздо более военный, чем вся окружавшая их солдатня, промолчал.  
Они помылись в настоящем душе, где – невиданное дело! – имелась горячая вода, переоделись, сытно и вкусно поужинали в компании Жюля и начальника имущественного департамента Кристиан Делорма и после непродолжительной беседы, речь в которой шла о Дягилеве, загадочной русской душе и немецких амбициях, отправились спать.  
- Ноги надо делать, - шепнул Ник Филатову, когда они остались вдвоем в небольшой комнатке, расположенной в конце коридора на минус втором этаже. – Лезть в злую Судорогу – гиблое дело. Завтра, как выйдем…  
- Утро вечера мудренее, - спокойно сказал Филатов. – И трезвее. Ты сколько вина выпил?  
- Три бутылки, - хмыкнул Ник. – Так оно же сухое, там градусов с гулькин хрен. Компот.    
- Ложись, спи, - Филатов первым показал пример, растянувшись на армейской койке. – Кстати, если соберешься ночью в туалет, не забудь пропуск: в коридоре три поста. И имей в виду – эти ребята шутить не любят.    

***  

Покинув Лувр, отряд некоторое время двигался по рю де Риволи – Жюль сказал, что на остров Сите лучше переправляться не через первый от Лувра мост Нёф, а через второй, носящий прямо таки ирландское название О'Шанж.    
- Это два старейший мост в Париже, уи. Новый мост и мост Менял, - пояснил Жюль. – Оба уцелеть. А другой мост разрушаться, уи. Как в средний века.  
Ник читал Зюскинда и помнил, что на мосту Менял стояли дома, в одном из которых жил старый парфюмер Балдини. Дом и часть моста обрушили в Сену, когда Гренуй покинул старика. Он ожидал увидеть руины тех старых зданий, но мост оказался на удивление современным и напомнил питерские мосты, широкие и удобные.    
Пока они шли по набережной, провалившейся, сползшей к воде,  заросшей буйными травами, отряду встретилось несколько патрулей. Вокруг стояли черные дома-черепа и их закопченные глазницы неотрывно следили за людьми.    
- Здесь никто не живет, - проскрипел Филатов. – Поэтому господину Префекту легко удерживать эти районы.    
Народ в отряде капрала Тото подобрался разный. Были тут и бывшие полицейские, и военные, и спецназовцы и даже двое поляков из Иностранного легиона. Гвардейцы вели себя вольно и даже нагло, но своего командира боялись и держались при нем строго. Ник понимал, что отряд идет с ними не столько для защиты, сколько в качестве конвоя и гадал, какие полномочия даны капралу Тото и что он должен сделать после того, как путь к музею Клюни будет проложен.  
В том, что задание господина Префекта они выполнят, Ник не сомневался. Непроходимых Судорог не бывает. На что уж Казанская была злой, а и ту прошли, хотя и ценой жизни Бабая. Но тогда они были неопытными, многого не знали. Теперь есть и навык, и опыт, а главное – нет страха. После тумана на Манпупунёре и оторванных человеческих рук, ног и голов бояться каких-то Судорог было просто смешно.    
Впрочем, Жюль не зря называл эту Судорогу «Золотой Смертью». Людей в ней погибло немало – француз рассказывал, что все, кто пытался перейти с острова Сите через Сену на ту сторону, либо исчезали в холодном пламени стены и потом их изуродованные тела находили в реке, либо умирали прямо на мосту, и трупы приходилось вытаскивать крючьями.    
То же было и под землей.  В тоннелях метро, в коллекторах и старых, средневековых ходах, прорытых невесть кем, стояла все та же «Золотая Смерть» и пройти через нее не мог никто.  
Никто, кроме Ника и Филатова – в Париж они попали именно через эту Судорогу. И раз прошли однажды, значит, сумеют и дважды. Правда, Ника несколько тревожило, что тогда они выходили из Судороги, а теперь им нужно двигаться в обратном направлении, но его успокаивало поведение Филатова – он выглядел стопроцентно уверенным в себе и в том, что делает, человеком.  
Отряд шел двумя колоннами, сильно растянувшись. Ник, Филатов и Жюль по приказу капрала Тото держались в середине. Оружия у них не было – так распорядился господин Префект. Это говорило о многом: и о доверии со стороны правителя Парижа, и об их положении в отряде.    
И о возможности выжить, если, не дай Бог, что-то произойдет.  
Ступив на мост, люди капрала Тото рассыпались вдоль парапета, держа свои черные автоматы FAMAS наизготовку. Под рубчатыми подошвами их высоких ботинок хрустела каменная крошка. Справа впереди высились остроконечные конусы башен замка Консьержери, слева пупырем торчала башенка на здании Коммерческого суда. Купол башенки зиял проломами. Ущелье между скалами-зданиями, когда-то бывшее бульваром Пале, ныне сплошь заросло деревьями, кустарником, сочным французским бурьяном, насмерть перевитым плющем. Нику показалось, что пройти там нереально.    
Солнце поднялось над крышами сгоревших кварталов и начало припекать. В листве разросшихся на набережных каштанов весело перекликались какие-то пичуги. Далеко справа незыблемо пронзала голубое небо прозванная поэтом Гийомом Апполинером «Пастушкой облаков» Эйфелева башня. Она на удивление хорошо перенесла отсутствие ухода в течение тридцати лет и все так же господствовала над Парижем. В переплетениях конструкций темнели многочисленные птичьи гнезда и вокруг головки «железной мадмуазель» вуалью кружились голубиные и вороньи стаи.  
Жюль напомнил Нику и Филатову, что изначально чуть ли не все парижане были резко против строительства башни, а Александр Дюма, Мопассан, Верлен и Леконт де Лилль даже собирали подписи, чтобы не допустить строительства «этого скелета колокольни». Но башню все равно построили, и неожиданно она пришлась всем по вкусу. Тот же Мопассан стал регулярно обедать в ресторане на верхушке башни, объясняя свой выбор со свойственным ему лицемерием: «Это единственное место в Париже, откуда ее не видно».  
Жюль с того момента, как отряд повернул к мосту, вообще стал очень словоохотливым и тарахтел без умолку.    
- Дружище, не были ли вы в прошлой жизни экскурсоводом? – поинтересовался у него Филатов.  
Жюль выпятил тощую грудь, гордо воздел свой огромный нос и торжественно произнес:  
- Каждый парижанин с детства экскурсовод, уи!  
По мере приближения к острову Жюль в общих чертах растолковал «докторам», в какое место они направляются.  
Вообще остров Сите или Иль-де-ла-Сите, как торжественно произносил Жюль, являлся старейшей частью Парижа. Именно на острове посреди Сены и поселились две с лишним тысячи лет назад кельты-паризии.    
При римлянах остров выпал из городской жизни Лютеции, но при длинноволосых королях франков возродился к жизни и стал сердцем королевства «свирепых бродяг»    . Хлодвиг Первый построил на острове крепость, его сын Хильдеберт – первую христианскую церковь в Париже.  Теперь на ее месте стоит собор Парижской Богоматери, знаменитый Нотр-Дам-де-Пари, воспетый Гюго.  
Монархи Франции жили на острове Сите с одиннадцатого по четырнадцатый век в замке, выстроенном по приказу короля Роберта Второго. Здесь был и двор, и прислуга, и гарнизон, а в церкви Сен-Шапель хранились несметные сокровища и бесценные христианские реликвии, вывезенные королем Людовиком Девятым Святым из двух крестовых походов, в которых он не стяжал славы освободителя Гроба Господня, зато нашел свою кончину.    
Потом случилась легендарная Жакерия, восстание крестьян, озверевших от унижений, голода и столетней войны с Англией. Феодалов резали, как свиней, их тела привязывали к хвостам коров и таскали по улицам, их жен душили в петлях из их же кишок. Король вместе со всем двором укрылся на острове Сите в замке, но тот обветшал и не обеспечил должной защиты. Францию спас наваррский король Карл Злой – с отрядом всего в тысячу профессиональных солдат он разбил крестьянские орды Гильома Каля, а самого «генерального капитана жакуев» хитростью захватил в плен и короновал «мужицкой короной», повелев палачу надеть на голову несчастного раскаленный обруч с треногой.      
Двор и король переехали с Сите, а на острове обосновался Королевский суд. Одна из башен замка Консьержери не даром называется «Птичий клюв» – в ней находились пыточные и несчастные так громко «пели» на допросах с пристрастием, когда кости их рук и ног дробили в прессах, тела растягивали на дыбах, жгли раскаленным железом и сдирали кожу, что было слышно на весь тогдашний Париж.  
Рассказывая все это, Жюль не забыл подчеркнуть:  
- До революция на Иль-де-ла-Сите жило почти двадцать тысяч человек, уи! Здесь быль тридцать старый церковь и много-много старый дом. Потом приходиль барон Осман. Большой… как это? Э-э-э… перестраиватель города, уи?  
- Градостроитель, - подсказал Ник.    
- Уи. О, это великий… гра-до-стро-и-тель. И великий… больван! Он ломать все старый дома на Сите и в Париже. Он уничтожать памятник старин, уи. Париж много-много теряться…    
За разговорами Ник и не заметил, как отряд миновал мост Менял. Они стояли на набережной Корс. Капрал Тото расстелил на спине одного из гвардейцев старую туристическую карту, потом подозвал Жюля. Консультация с проводником оказалась недолгой – вскоре в прежнем порядке отряд двинулся по набережной в сторону здания Отель-Дьё-де-Пари.  
- А здесь, - Жюль ткнул растопыренной пятерней в густые заросли, между которыми кое-где виднелись крыши павильонов, - быль большой рынок, уи. Торговать разный цветок, птичка, рыбка…  
- Птичий рынок? – уточнил Ник.  
- Уи, - кивнул француз и глаза его заволокло грустью. – Мы приходить сюда с мой папА. О-ля-ля, как давно это быль…    
Солнце, тепло, мерный плеск волн, шелест молодой листвы, пересвист черных дроздов, курлыканье палёмбов – так французы называют вяхирей  – все это действовало на Ника умиротворяющее. На мгновение даже показалось, что не было никакого Катаклизма, не было оскаленных черепов в машинах, закопченных костей в квартирах и всего того безумия, что случилось в последние полгода.    
Похоже, и другие участники экспедиции испытывали те же чувства. Гвардейцы вяло переговаривались, капрал Тото перестал постоянно озираться и расслабленно сложил огромные, похожие на ковши экскаватора руки, на висящую на шее штурмовую винтовку FAMAS.  

***  

Тонкий свист, возникший где-то в вышине, сперва не привлек ничьего внимания. Ник так и вовсе решил, что это какая-то очередная местная птичка, какой-нибудь жаворонок «а-ля Пари». Свист, однако же, усилился, поменял тон, и вдруг где-то в самом авангарде отряда во вспученный корнями кустов и трав асфальт ударилось нечто…  
Грохнул взрыв, воздух прошили осколки, во все стороны полетели комья земли и куски асфальта. Закричали раненные, гвардейцы бросились врассыпную, стремясь поскорее укрыться за парапетами или за стволами деревьев.     
- Mortier     ! – взвизгнул кто-то из них.    
- Что? – дернул пригнувшегося Жюля за рукав Филатов.  
- Lance-mines     , - тоже по-французски ответил тот и тут же перевел: - Мино-бросать…  
- Миномет! - догадался Ник. – А мы торчим тут, как три тополя…  
В небе вновь засвистело. Капрал Тото, рыча ругательства, схватил Ника и Филатова за руки, как маленьких детей, и потащил по заросшей платанами и акациями аллее Селестин к площади Луи Лепина, на ходу выкрикивая приказы своим солдатам. Сзади, пронзительно вереща, со всех ног мчался Жюль.  
Когда закончилась аллея и началась площадь, Ник не понял – деревья росли очень густо, асфальт и камень под ногами поглотили бурый мох и трава. Пару раз на пути встретились очень густые заросли колючего кустарника, перевитого к тому же плющом. Продираться через них приходилось с помощью мачете капрала Тото.    
Остановившись у провала в земле, беглецы по приказу капрала повалились в мох. Указав на дыру с неровными краями, чернеющую среди высокой травы, Жюль перевел Нику и Филатову слова Тото:  
- Если случаться нападение, залезать вот сюда, уи.    
На набережной еще дважды раздались взрывы мин, а потом началась стрельба. Ник вслушивался в звуки выстрелов незнакомого оружия, пытаясь понять – кто кому дает жару? Филатов тем временем вполголоса расспрашивал Жюля, пытаясь выяснить, кто напал на отряд.  
- Иль-де-ла-Сите владеть разный группировка, уи, - пояснил француз. – Тут много бюро… э-э-э… офис, уи, «Черный солнце». Это анархисты. Есть бюро… крепкий дом…  
- Укрепления, - подсказал Филатов.  
- Уи, укрепления «Зеленый знамя». Плохо. Они никогда не ходить на набережной Кросс…  
- Paix     ! – сквозь стиснутые зубы прошипел капрал Тото и одарил Филатова с Жюлем таким красноречивым взглядом, что у Ника невольно сжались кулаки, а в горле пересохло.    
Стрельба все не утихала. Неожиданно в чаще раздался треск ломающихся веток, крики «Russe petite salope     !» и «Рutain merde fait chier    !».  
Капрал Тото вскочил и дал от живота длинную очередь, заставив приближавшихся к беглецам людей залечь и открыть ответный огонь. Обернувшись, гигант что-то прокричал и указал на дыру в земле. Жюль немедленно выполнил его приказ. Капрал нетерпеливо крикнул на Ника и Филатова, но тут в зарослях зашипело и между ветвями пронеслась, оставляя белый дымный след, ракета.    
Она взорвалась где-то в стороне. Тото снова открыл огонь. Ник, укрывшись за пятнистым, как будто бы камуфляжной расцветки, стволом платана, встретился глазами с Филатовым. Лес, выросший на месте птичьего рынка, наполнился грохотом автоматных очередей. Пули срезали ветки, рикошетили, меняя траекторию, с противным хрустом вонзались в стволы деревьев. Капрал Тото бросил гранату и упал, чтобы не попасть под собственные осколки.    
После взрыва на несколько секунд наступила тишина, и Ник тихо спросил:  
- Линяем?     
- Пожалуй, пора, - согласился Филатов.  
Одновременно сорвавшись с места, они бросились бежать, не разбирая дороги, но при этом стараясь не потерять друг друга из вида.    
Лес кончился внезапно – впереди высились темные стены какого-то здания. Окна первого этажа были забраны частой кованой решеткой, порытой толстым слоем ржавчины.  
- Куда? – прохрипел Ник, упираясь рукой в грязную стену.  
- Налево, - уверенно ответил Филатов.    
Они побежали, а бой катился за ними, как живой. Продравшись через стену кустов, беглецы вновь уперлись в стену из камней. Очередное здание тоже имело на окнах решетки. Приглядевшись к узорному переплетению прутьев, Ник вдруг понял, что это тот же самый дом. По всей видимости, он был построен в виде исполинской буквы П и сейчас они с Филатовым находились во внутреннем дворе, густо заросшем деревьями, а преследовали, кем бы они не были, перекрыли все пути к бегству.    
Ник сообщил о своей догадке Филатову. Тот оскалился, пошарил глазами по уходящим вверх, за кроны деревьев, стенам.    
- Третий этаж, окно!    
Совсем рядом затрещали ветки, бухнул одиночный выстрел, кто-то закричал. Ник посмотрел на окно, на которое указал Филатов – решетки на нем не было, а стекло выдавила толстая ветка дерева, сломавшаяся, по всей видимости, во время бури.    
- Лезем!    
Они принялись карабкаться вверх, хватаясь за выступы декоративной облицовки фасада, за ветки, карнизы и подоконники. Ник вскоре вырвался вперед, словно заправский промышленный альпинист. Внизу закричали – их заметили. До спасительного окна оставалось совсем чуть-чуть.     
- Слава человеку, придумавшему рустовку     … - проскрипел снизу Филатов.    
Прогремела очередь, пули выбили в камне ряд одинаковых углублений. Ник задержал дыхание и стиснул зубы, протянув руку к оконной раме, за которой колыхалась спасительная темнота. Ему на мгновение показалось, что спина стала огромной, как футбольное поле и в нее сможет попасть даже слепой стрелок. От этого ощущения на лопатках выступил ледяной, противный и липкий пот, ноги задрожали. И Ник вдруг понял, что сил подняться выше и залезть в окно у него попросту нет.    
- Давай! – выдохнул чуть ли не в затылок Филатов.  
Новая очередь легла совсем рядом, каменные осколки больно рубанули по плечу и шее. Ник простонал даже не ругательство, а просто какую-то облеченную в звуки эмоцию и одним рывком забросил себя в оконный проем.    
Он упал на пол, на битое стекло, завозился, пытаясь встать, но тут на него свалился Филатов, а за ним в окно влетел, ударился о стену и заскакал по полу цилиндрик выпущенной из подствольника гранаты.  

Глава восьмая

- Интересно было бы узнать, кто и зачем на нас напал, - ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Филатов.    
- А? – после взрыва в ушах у Ника стоял противный комариный звон и звуки долетали до него искаженными.    
- Кто были эти люди? - не повышая голоса, но очень четко произнес Филатов и указал назад и вниз.    
- Жюль сказал, что это анархисты.  
- Ну да, - кивнул Филатов. – Только почему-то они ловили именно «русских мерзавцев». Ладно, хватит отдыхать. Ты как, не качает?  
Ник поднялся на ноги, сделал по гулкому железу крыши шаг, другой.  
- Вроде нормально. Куда мы теперь?    
- Для начала надо спуститься где-нибудь подальше от… ну ты понял.  
Ник понял. Филатов имел в виду П-образный дворик, в котором их едва не убили. После того, как двум беглецам удалось подняться по стене и пролезть в окно, кто-то из преследователей выстрелил им вдогонку из подствольника. Каким чудом они с Филатовым успели выскочить в коридор, Ник не понимал до сих пор. Правда, Филатов-то успел еще и отойти на шаг от дверного проема, а Ник замешкался и отброшенная взрывной волной старая дверь отправила его в короткий, но глубокий нокаут.    
Тут, наверное, все бы и закончилось, но внизу неожиданно с новой силой вспыхнула перестрелка – видимо, люди капрала Тото закончили свои дела на набережной и подтянулись на выручку «докторов» и своего командира.  
Это позволило Нику прийти в себя, после чего Филатов потащил его наверх.  
- Париж – город крыш, - кричал он на бегу, ударами ног распахивая двустворчатые стеклянные двери. Вспученная краска облетала с филенок, дребезжали и лопались стекла. – Сверху мы осмотримся. По крышам легче уйти.    
Сквозь звон в ушах Ник едва слышал половину того, что говорил ему напарник, но главное понял и кивнул.  
Они бежали через пустые коридоры со множеством дверей по стенам, через анфилады заставленных столами и стульями комнат, через залы со стеллажами, через холлы с пропускными пунктами. Человеческих останков тут практически не было, зато мусора хватало с избытком – полопавшиеся компьютерные мониторы, бумажная каша на столах и растрескавшемся полу, пластик, провода и кабели, свисавшие с потолка, отставшие стенные панели, стенды и таблички.  
- Что здесь было? – проорал Ник, морщась от боли в ушах.  
- Полицейское управление, - ответил Филатов, распахивая очередную дверь. – Но с тех пор тут побывало немало народу – все ценное вынесено.    
На крышу они выбрались минут пятнадцать спустя. Ник огляделся и удивился точности Филатовской формулировки: «Париж – город крыш». Действительно, во все стороны, куда хватало глаз, тянулись крыши, утыканные колышками труб, кустиками уцелевших антенн и кое-где поросшие молодыми деревцами.    
Конечно, поскольку они были на острове, здешние крыши не смыкались с крышами домов городских кварталов, но все равно даже здесь под ногами лежали целые футбольные поля ржавого железа и черепицы.    
Гуляй – не хочу.  
Чуть в стороне, метрах в трехстах, не больше, над зеленью платанов торчали в небо двумя старыми костями посеревшие от непогоды и пыли колокольни Нотр-Дама. А за ними переливалось такое знакомое золотистое сияние…  
- Вот она, родимая, - неожиданно улыбнулся Филатов. – Совсем рядышком…  
Ник понял, что хотел сказать его напарник: этой Судороги здесь все боялись, как черти – ладана. Значит, там путники будут в безопасности.    
Не сговариваясь, они сорвались с места и побежали по грохочущим и хлопающим под ногами кровельным листам.    
Площадь перед собором Нотр-Дам ничем не отличалась от других свободных от зданий мест на Иль-де-ла-Сите – здесь тоже зеленым частоколом стоял лес. Первая стена живого огня поднималась из зелени и таяла в небе совсем рядом. Ник забеспокоился было по поводу спуска, но подойдя к краю крыши, увидел, что раскидистые кроны акаций находятся вплотную со стенами здания. Конечно, после контузии это было нелегким испытанием, но Ник с честью его выдержал. Перебравшись на толстую ветку и держась за ломкое, ржавое железа сточного желоба, он уселся верхом и передвигаясь таким образом, через минуту был уже возле ствола. Спуститься отсюда для всякого, кто в детстве лазил по деревьям, – а Ник это проделывал неоднократно -  не представляло большого труда.    
Филатов последовал за Ником и вскоре они уже стояли на земле, по щиколотку утопая во влажном мху. Звуки все продолжавшейся перестрелки едва-едва долетали сюда – огромное здание полицейского управления выступало в качестве барьера, а листва была отличным глушителем.    
- Ну, пошли! Надо до вечера… – Филатов повернулся – и замер.    
Ник почувствовал, как что-то твердое ткнулось ему между лопаток. Скосив глаза, он увидел двух людей в спецкостюмах для снайперов и камуфляжных масках на лицах, держащих Филатова на мушке.    
- Not to move! – с сильным акцентом прошипел кто-то из-под маски. - Hands up!  
- Ребята… - несколько дурашливо сказал Ник. – Да вы чего? Мы ж…  
- Shut up    ! – шепотом приказал маска, и ствол короткого автомата больно ткнулся Нику под ребра. Чьи-то ловкие руки быстро обшарили его, потом последовала команда: - On a staff     !  
Повинуясь не столько командам, половину из которых Ник не понял, сколько грубым тычкам и ударам в спину, они двинулись по едва заметной тропе, вьющейся между стволами деревьев.    
Ник на ходу спросил у Филатова, которого вели чуть впереди:  
- Кто это?  
- Не местные, - коротко ответил тот.    
- Да это и так ясно – какой француз во Франции по-английски будет базарить…  
Конвоиры отреагировали немедленно – Ник получил чувствительный удар прикладом по почкам, досталось и Филатову.    
- Not talk     ! – прошипело над ухом.  
- Да понял я, понял, - потирая поясницу, кивнул Ник.  

***  

Странные люди в масках и спецкостюмах провели их через заросшую площадь, и не приближаясь к переливающейся за деревьями стене Судороги, отконвоировали в узкую улочку, огибающую Нотр-Дам с левой стороны. Ник так и не увидел вблизи легендарный собор Парижской Богоматери, в котором Квазимодо отбивался от врагов и с которого он сбросил вниз своего приемного отца, настоятеля собора отца Фролло.    
Через пролом в стене их завели внутрь старинного дома с осыпавшейся в переулок стеной и провалившимися перекрытиями. Пробираясь под косо нависшими над головой гнилыми балками, Ник подумал, что дом мог бы стоять еще долго, если бы в нем жили люди. Опустев на тридцать лет, он проиграл битву со временем.    
Пройдя через несколько комнат, спустившись по чугунной осклизлой лестнице в подвал, они очутись в длинном помещении, освещаемом через узкие продухи наверху стен. Один из захвативших путников людей прошел вперед, отворил скрипучую дверцу из чугуна, выпуклую и похожую на печную, гортанно выкрикнул в темноту несколько слов на неизвестном Нику языке.  
- Это арабы, - шепнул Филатов.  
- Языковед, - попробовал юморнуть Ник, но шутки не получилось – мысли обоих путников вертелись вокруг личностей их похитителей. Ожидать милости от фундаменталистов не приходилось, это было понятно.  
- Надо бежать, - тихо сказал Ник.      
Невидимый во мраке часовой ответил на слова пароля, и процессия продолжила путь по подземным тоннелям и коридорам. Но теперь пленникам связали руки и поместили в конец небольшой группы боевиков.    
- Как будто подслушали, гады, - ворчал Ник, спотыкаясь о невидимые в темноте камни.    
- Копи злость. Понадобится, - сказал Филатов, но Ник, как обычно, не понял, шутка это или серьезный совет.    
Шествие закончилось, когда они поднялись в огромный зал, когда-то бывший торговым центром. Здесь сохранились вывески, витрины, стойки, стеллажи, но товаров на них уже не было. Все изображения людей оказались замазаны зеленой краской, поверх которой были тщательно прорисованы белые полумесяцы и сделаны надписи на арабском.    
Стеклянная кровля торгового центра, находившегося, судя по всему, ниже уровня земли, местами провалилась, и теперь в отверстия поднимались дымы от нескольких костров, разведенных прямо на каменном полу. Вокруг сидели и лежали люди, в котлах, подвешенных над огнем, что-то готовилось. Вдоль одной из стен громоздились штабеля темно-зеленых оружейных ящиков. Пахло потом, уксусом, куркумой и порохом.    
Захватившие Ника и Филатова боевики как-то незаметно исчезли, растворились среди массы облаченных в камуфляж и зеленые накидки смуглых бородатых людей, увешанных оружием. Они обступили пленников и, сверкая белоснежными зубами, принялись что-то оживленно обсуждать. От гортанного многоголосия у Ника, не отошедшего до конца от контузии, закружилась голова.    
Гомон стих внезапно, послышались возгласы:  
- Эмир, эмир!  
Боевики расступились, и к пленникам подошел высокий, поджарый мужчина в черном шелковом одеянии и черной чалме. Его редкая курчавая борода была тщательно уложена, блестящие внимательные глаза подведены сурьмой. Руки черного человека перебирали янтарные четки. Ника поразила ухоженность и какая-то аура гламура, окружавшая предводителя боевиков. Он источал угрозу и Ник почувствовал, что боится, а следом за страхом, как обычно, пришла злость.    
- Голубой, что ли? – с вызовом спросил Ник, имея в виду подведенные глаза.    
- Аль-Хаким Ат-Тирмизи сказал: «Подкрашивайте глаза сурьмой, ибо поистине, она улучшает зрение и способствует росту ресниц!» - громко проскрипел Филатов.  
- Именно так, - черный человек улыбнулся Филатову уголками губ. – Вы весьма образованы и это делает вам честь.    
Только тут до Ника дошло, что араб с подведенными глазами говорит на чистом русском языке, причем безо всякого акцента.    
- Меня зовут Юсуф Тавил. Я – эмир вилайя Париж. Вы – моя собственность, - слова падали, как янтарные бусины четок – равномерно и без спешки.  
- Зачем мы вам? – спросил Филатов.  
- Умертвить, - безо всякого выражения ответил эмир Юсуф. – Вы – неверные, кафиры. Я не поклоняюсь тому, чему вы поклоняетесь, а вы не поклоняетесь тому, чему я поклоняюсь…  
- Вам — ваша вера, мне же — моя вера     ! – подхватил Филатов.    
- Не стоит, - эмир сделал короткий жест рукой. – Я уже оценил уровень вашего образования. Но вам не удастся вовлечь меня в разговор и расположить к себе, – а ведь именно это вы пытаетесь сделать. Ваша смерть – свершившийся факт. Вы до сих пор оскверняете своим дыханием этот мир только по одной причине: меня интересует ответ на один вопрос…  
- И если мы ответим…  
Вновь последовал короткий жест – эмир словно бы отводил от себя воду.  
- Даже не надейтесь. Вы все равно умрете. После великих испытаний, ниспосланных Всевышним, на земном лике должны остаться только правоверные. Кафирам тут более не место, ведь именно они навлекли на этот мир гнев Аллаха.    
Ник усмехнулся:  
- Хорошее объяснение. И главное, очень удобное.    
Стоящие вокруг боевики ничего не поняли, но интонация и усмешка оказались понятны без слов – сразу несколько человек схватили Ника, заломили руки, у самых глаз хищно блеснуло лезвие кривого кинжала.  
Резкий окрик эмира заставил боевиков отпустить пленника.  
- Следите за языком, юноша, иначе я велю его отрезать, - не глядя на Ника, посоветовал Юсуф и обратился к Филатову: - Вы готовы отвечать?  
- И все же – чем согласие сотрудничать облегчит нашу участь? – ответил он вопросом на вопрос.    
- В вас нет семитской крови, вы – русский, - эмир продолжал говорить бесстрастно. – Торговаться, заключать сделки – это не ваш путь. Смиритесь, смерть неизбежна. Но она имеет разные обличия и формы. Удушение петлей или железным ошейником, обескровливание после сдирания кожи, смерть от болевого шока, когда живому человеку вскрывают грудную клетку или через разрез в брюшине выматывают кишки, смерть от огня или раскаленного масла, вылитого из чана на голову, смерть от побития камнями, смерть от переломов рук и ног, осуществленных с помощью кузнечного молота…  Продолжать?    
- Альтернатива? – Филатов не сдавался.  
- Смерть через отсечение головы. Быстро, благородно – так казнили ваших королей.  
- У нас не было королей…  
- Не существенно. Для правоверного мусульманина нет разницы между кафирами с востока и запада.    
- И когда состоится казнь?    
Ник посмотрел на задавшего этот вопрос Филатова и увидел, что тот побледнел, как тогда, в Судороге на берегу реки Цивиль.  
- Завтра на рассвете. Вы получите воду и место, где сможете провести ночь и проститься с жизнью.     
- Это если мы ответим на вопрос?  
- Да.  И ответите честно.  
- А если нет…  
- Умрете сейчас. Точнее, начнете умирать сейчас, а закончите как раз к завтрашнему утру, - эмир Юсуф сделал знак и через толпу боевиков к пленникам протиснулись несколько крепких парней в белых балахонах. – Это наши исполнители. Палачи. Специалисты высокой категории.     
- Мы ответим, ответим, - несколько поспешно проскрипел Филатов. – Задавайте ваш вопрос.  
Юсуф опустил голову и помедлил, передвинув несколько бусин на четках. Когда он поднял лицо, Ник увидел, что в черных глазах эмира вилайя Париж плещется золотистое пламя.  
- Зачем люди Префекта вели вас к Желтой Стене? – спросил он.  

***  

- Утро вечера мудренее – это ведь не просто так сказано, - кряхтя, рассуждал Филатов, укладываясь на тощем пенополиуретановом матрасике у бетонной стены. – Наши предки дураками не были, иначе мы бы сейчас не жили. Эгоист думает, что выбирает свою судьбу сам. Нормальный человек знает, что судьба предопределена и выбора нет. Ложись!  
Ник грустно усмехнулся. Какой смысл спать, если утром ждет вечный сон? Лучше уж пободрствовать, вспомнить обо всем – плохом и хорошем – что было в жизни, вспомнить людей и события, еще раз пережить какие-то смешные моменты.    
- Ночь перед казнью, - прошептал он, уселся на матрасик, подтянул колени к подбородку и прикрыл глаза.    
Образы родных и друзей возникали из темноты и уходили, давая места другим. Вот мама собирает семилетнего Никитку в первый класс – укорачивает брючки, пришивает пуговки. Смеется рыжая одноклассница, стучит мелок по черной доске, коньки режут лед на «коробке» за школой, набухает под глазом «фонарь», играет музыка на школьной дискотеке. Первая сигарета, первая бутылка пива. Первый поцелуй… Стоп, или наоборот?  
- Забыл, - прошептал он и открыл глаза. – Представляешь, забыл, какие были глаза у девчонки, с которой я целовался на школьном субботнике…  
- А, ревизию проводишь? – проскрипел Филатов. – «Вся жизнь промелькнула перед его глазами»? Ну-ну, давай. Только запомни – тот, кто жалеет себя, уже умер.    
- Умеешь ты подбодрить, спасибо.  
- На здоровье, камрад!  
Наступила тишина. Тускло горела под потолком пыльная энергосберегающая лампочка. В ее синеватом свете Ник долго и бездумно разглядывал стену напротив. Их заперли в узкой и длинной комнате, посреди которой из стены торчали три чугунных, закопченных и сильно ржавых агрегата. Всезнающий Филатов опознал в них старинные угольные котлы. Такие в двадцатом веке использовали для отопления. «У-у-у, это странное место Камчатка», в общем.    
Едва пленники остались одни, как Ник сразу сунулся к этим котлам – посмотреть, нельзя ли через них выбраться наружу, но его ждало разочарования – внушительные дверцы были наглухо заварены. Котельная оказалась идеальной тюрьмой – кирпич, чугун и мертвая, гробовая тишина.    
Примерно через полчаса после того, как их сюда водворили, охранники принесли бутылку с водой, два матрасика-«пенки», две миски какой-то желтой размазни и Коран. С тех пор прошло больше двух часов.    
Филатов уснул. Ник вдруг остро, до слез, осознал свое одиночество. В голове роились дурные мысли, всплывали откуда-то словосочетания типа «каменный мешок». Чтобы отвлечься, он встал, прошелся, пару раз присел, помахал руками…  
Ночь после жизни, ночь перед смертью. Только сейчас пришло понимание того, что испытывали сотни, тысячи, миллионы приговоренных к казни. О, это, оказывается, было самой страшной и изысканной пыткой – объявить человеку, что он умрет, но не убить сразу. Муки разума во сто крат страшнее мук плоти. Они ломают волю, они сводят с ума, делают из человека жалкое существо, способное лишь жалеть себя.  
Ник корчился на матрасике, беззвучно плакал, глотая слезы и зажимая себе рот, чтобы не разрыдаться и не разбудить Филатова. Этот приступ жалости к себе вскоре прошел, но ему на смену пришел новый, а потом еще и еще. Пожалуй, если бы сейчас кто-то предложил ему взамен на жизнь сжечь детский приют, он согласился бы не задумываясь.  
Жить! Быть! Существовать! Дышать, думать! Это было единственным желанием, настолько сильным, что перехватывало горло и сводило мышцы шеи.  
Ник заметил, что теперь он совершенно по-новому относится  к  собственному телу. Он наблюдал за работой своих мускулов и с интересом разглядывал хитрый механизм пальцев. При свете лампочки он несколько  раз подряд сгибал их, то поодиночке, то все сразу, то растопыривал, то быстро сжимал в кулак. Он приглядывался к строению ногтей, пощипывал кончики пальцев, то сильнее, то мягче, испытывая чувствительность своей нервной  системы. Все это восхищало Ника, и он внезапно проникся нежностью к своему телу, которое работало так легко, так точно и совершенно.  
«Через несколько часов всего этого не станет, - подумал Ник. – Тело в лучшем случае зароют в землю, и черви будут пожирать мою гнилую плоть. А в худшем его сварят и съедят…»  
Муки ожидания собственной смерти были невыносимы. Филатов похрапывал. Ник оставил матрасик и метался по котельной, как дикий зверь по клетке. В какой-то момент ему вдруг подумалось, что правильнее будет, если он убьет себя сам, оставив этого эмира и его палачей в белых балахонах с носом.    
Пленников перед водворением в темницу особенно не обыскивали, лишь проверили портативным металлодетектором на крупные металлические предметы – и все. Ник вытянул из штанов брезентовый армейский ремень, дрожащими пальцами сладил петлю, пошарил глазами по потолку в поисках какого-либо крюка или гвоздя. Воображение тем временем постаралось: он, словно наяву, увидел, как распахивается дверь, входят охранники, палачи, эмир Юсуф и все они видят висящее в петле тело.    
И тут же вспомнился детский анекдот про Чебурашку: «Гена, я кондуктора обманул! Билет купил – и не поехал».    
Нику стало неловко, стыдно и смешно одновременно. Он в сердцах отбросил ремень, сел на «пенку» и опять уткнулся лбом в колени.  
- Разум победил эмоции, - проскрипел «спящий» Филатов. – Это хорошо.  
Ник ничего не ответил. Наступила тишина. Старая котельная находилась далеко от помещений торгового комплекса, в котором обосновались боевики «Зеленого знамени». Пленников после того, как Филатов честно и безо всякой утайки рассказал эмиру о задании господина Префекта, долго вели сюда по длинному, выложенному кирпичом коридору. По дороге им попалось несколько дверей, ведущих в какие-то подсобные помещения. Одна из дверей была открыта. За ней находился пост охраны, а в глубине Ник увидел разделенный полупрозрачными занавесами на отсеки зал, людей в белых халатах, какую-то медицинскую аппаратуру…  
Филатов перевернулся на другой бок. Ник прислушался – снаружи в котельную не долетало ни звука.    
- Зачем мы вообще поперлись в этот Париж? – негромко спросил он.  
- Я - чтобы найти ответы на интересующие меня вопросы, - сказал Филатов. – А ты – не знаю.  
Ник задохнулся от обиды.  
- Ты-ы! Я же… Я с тобой… в Москву… Немец!  
- Ну, вот видишь – и у тебя есть разумная аргументация, - Филатов зевнул. – Так что вопрос твой был риторическим.    
Ник посопел, сплюнул в угол, зная, что Филатов терпеть не может, когда плюются и буркнул:  
- Если вдруг повезет… Домой двину.  
- В Иркутск? Давай. Тебя там ждут.  
- В Казань.    
- И там тебя ждут. Монаха тебе никогда не простят.    
- Тогда в Барнаул!    
- Или на остров Пасхи… - подхватил Филатов.  
- Или на остров… Да пошел ты! – психанул Ник.  
И тут в котельной отчетливо прозвучал глухой, точно идущий из-под земли, голос Ша Нуара:  
- Господа, не надо конфронтация. Мы должны быть вместе, уи.    
- Слуховые галлюцинации? – предположил Филатов.    
Обиженный Ник промолчал, вертя головой.    
- Мне надо помогайт, уи. Тут крайне… маленький… и плохо открываться… дверца, - на этот раз голос Жюля звучал отчетливее и Ник определил место, откуда он раздавался – это было в темном закутке справа от котлов.    
Метнувшись туда, он увидел, что небольшая часть закопченной оштукатуренной стены как бы отошла в сторону и в узкой щели поблескивают глаза француза и шевелятся его грязные пальцы.    
Подскочил Филатов, весело присвистнул и сразу бросился помогать Жюлю. Ник присоединился к ним парой секунд после. С великим трудом, объединив усилия, им удалось отодвинуть в сторону прикипевшую железную заслонку. Открылся лаз или люк, почти квадратный, сантиметров сорок по диагонали.    
- Здесь это есть бункер, - сообщил с той стороны улыбающийся Жюль. – Здесь лежать уголь, уи.  
- Точно! – едва не закричал от радости Ник. – Угольный бункер! У нас в Иркутске раньше было много кочегарок в подвалах. Мы с пацанами лазили, там всегда уголь сверху ссыпали через специальные отверстия.    
- Уи, НикитА, отверстие есть вверх, - лицо Жюля исчезло из проема люка. – Надо быстро вылезайт. Я приносить оружие. Два le Clairon     . Забирать у мертвый солдат, уи.  
- Но как ты нас нашел? – улыбаясь, спросил Ник, пропустив мимо ушей неправильное ударение в своем имени, и тут Филатов ударил его по локтю.  
- Тихо! Слышишь?  
Ник замер, продолжая улыбаться – и ясно услышал за дверью глухие голоса и шаги.    
- Давай оружие! – зашипел Филатов.  
Жюль торопливо просунул в люк черный FAMAS, за первым последовал второй.    
- Еще есть пистолет, уи…  
- Достаточно. Отойдите в сторону и ждите, только тихо. Очень тихо, вы меня поняли? – отдавая Жюлю эти инструкции, Филатов одновременно проверил оружие, жестом указал Нику на его «пенку» и бросился к своей.    
Загремел засов. Филатов положил автомат на пол, прикрыл краем «пенки» и лег сверху. Ник сделал то же самое и притворился спящим.    
Дверь со скрежетом распахнулась. Через неплотно прикрытые веки Ник увидел, как по сторонам от нее встали вооруженные охранники и в котельную шагнул эмир Юсуф.    
- Не следует притворяться спящими, - негромко сказал он. – Я еще не встречал людей, которые бы спали в ночь перед собственной смертью.  
Ник хмуро посмотрел на эмира, сел, далеко выставив ноги, положил локти на колени. Филатов приподнялся на локте, но вставать с «пенки» не стал.  
Один из охранников что-то отрывисто рявкнул, но Юсуф жестом остановил его, и перебирая четки, прошелся вдоль котлов. Взгляд его упал на Коран, лежащий на кирпичной приступочке.  
- Вы не открывали священную книгу, - с легкой укоризной в голосе сказал он. – Это зря. У вас был шанс приобщиться к мудрости и встать на путь истинной веры. Вы им не воспользовались…  
- А что, единоверцев вы не убиваете? – проскрипел Филатов.    
- Братья по вере плечом к плечу сражаются с общим врагом, - мягко ответил эмир. – Во всем помогают и защищают друг друга. Мы, правоверные – один народ. И скоро только он, любезный Всевышнему, будет обитать на лике земном. Война наша против кафиров началась не вчера, но закончится она завтра. Иносказательно завтра, разумеется. В прошлом мы вели ее разными методами. Герои и мученики приносили себя в жертву, уничтожая десятки неверных. В то же время некоторые наши браться говорили: «Наша победа – в животах наших женщин» и по их приказу в Европу ехали тысячи правоверных. Они работали в ваших городах, выполняя самую черную и неблагодарную работу, они ютились в крохотных каморках и ели плохую пищу. Они были изгоями, но дети их уже становились гражданами Евросоюза. И детей этих было много!  
- Коэффициент фертильности      высокий, - кивнул Филатов. – Для того, чтобы нация жила, он должен быть не ниже двух целых одной десятой. Во Франции до Катаклизма этот коэффициент равнялся 1,9, если не ошибаюсь. Но это у коренных французов. А у мигрантов – выше четырех, так?  
- Пять и три, - эмир улыбнулся уголками губ. – Но я никогда не был сторонником такой ползучей экспансии. Мужчины должны побеждать оружием, а не… Наша организация – передовой отряд армии наших братьев, что идут с юга. Очень скоро их победоносные части будут у стен Парижа, и тогда мы взломаем оборону кафиров изнутри!    
- «У меня есть четыре колонны, а пятая ждет меня в Мадриде», - непонятно процитировал Филатов.  
Эмир вновь улыбнулся.  
- Все же вы очень образованный человек, господин Филатов. С вами интересно общаться. Жаль, что у нас не будет такой возможности в будущем.    
- Мне тоже, - Филатов позволил себе ответную улыбку.  
Все то время, пока продолжался этот странный разговор, Ник смотрел прямо перед собой, прокручивая в голове одно и то же – как он выхватывает FAMAS и стреляет в охранников. Получалось, что стоящего справа от двери он гарантированно валит – срабатывает фактор неожиданности. А вот второй с той же степенью гарантированности убивает Ника. Если… если только Филатов не успеет достать свой автомат и выстрелить в охранника сбоку. Правда, еще оставался эмир, которой наверняка не будет стоять столбом и тут на первый план выступает важный вопрос – есть ли у него оружие?  
- Однако Всевышний милостив, - сказал тем временем эмир, останавливаясь напротив все так же лежащего Филатова. – Он учит нас прощать и быть снисходительными к тем, кто блуждает во тьме без веры и без надежды. Ведь вы не христианин, господин Филатов? Я имею в виду – не верующий христианин?  
- Нет.  
- И не буддист, не индуист, не бахаист, не поклоняетесь Сатане, не приносите жертвы древним богам природы и не верите в торжество материалистических теорий?  
- Нет.    
Эмир облегченно вздохнул, перекинул четки из руки в руку.  
- Я так и знал. Хвала Всевышнему, что он дал мне возможность зажечь свет истинной веры перед очами достойного человека. Господин Филатов, вы понимаете, о чем я говорю?  
Филатов усмехнулся:  
- Более чем.    
- Мы взрослые люди, - возвысил голос эмир. – И не станем играть в глупые игры, придуманные сценаристами не менее глупые фильмов. Итак, господин Филатов, у вас и вашего спутника есть шанс приобщиться к истинной вере и стать ее адептом. Вы вступите в наше священное братство и станете одним из миллионов бойцов великой армии! Мы сомкнем наши ряды и двинемся вперед, на злобного и коварного врага, который готов уничтожить нас лишь потому, что мы не такие, как он! Мы дойдем до края мира и водрузим там наше знамя! И цвет этого знамени будет зеленым! – торжествующе закончил Юсуф и победно посмотрел на пленников. Чувствовалось, что эмир свято верил в то, о чем говорил. Глаза его налились кровью, ноздри в экстазе раздувались…  
- Зеленый – это механик с «Пегаса», - спокойно сказал Ник, не поднимая глаз.    
- Это называется «сбить пафос», - проскрипел Филатов. – Браво, Никита. Сочувствую, эмир.    
- Убейте их! – голос Юсуфа сорвался на визг.  
Ник понял, что все пропало, в тот момент, когда сунулся под «пенку» за FAMASом. Его пальцы обхватили холодную скобу автомата, а ствол «Штайра» одного из охранников – именно того, правого – уже смотрел ему в лоб. Ник зажмурился…  
Раздавшиеся выстрелы оглушили его – в замкнутом помещении звук отражался от стен и бил по ушам. Однако боли от вонзившихся в тело пуль не было, как не было и ожидаемого, пугающего смертного мрака, что должен наступить после того, как земная жизнь закончится.  
- Чего расселся?! – заорал вдруг над самым ухом Филатов. – Дверь запри, быстро!  
Ник открыл глаза и увидел тела охранников на полу. Филатов, уткнув ствол FAMASа в спину эмиру, одной рукой обшаривал его одежду. Из коридора слышались крики и топот.    
Ник сорвался с места, ногой отодвинул болтающуюся на разодранной пулями шее голову одного из охранников – все того же, правого – захлопнул дверь и подпер ее «Штайером» точно шваброй.    
- Ну, дорогой мой эмир, что вы теперь скажите? – спросил Филатов, закончив обыск.    
- На все воля Всевышнего, - спокойно ответил тот, перебирая четки.    
В дверь ударили – раз, другой. Противно заскрипел металл «поехавшего» по полу «Штайра».    
Жюль, высунув из люка голову, скороговоркой крикнул:  
- Идти! Надо быстро идти, уи!  
- У вас нет шансов, - эмир перебросил четки из руки в руку.  
- Где вы так хорошо научились говорить по-русски? - спросил Филатов.  
Дверь содрогалась от ударов. Ник ногой прижал приклад «Штайра», чтобы автомат не упал, и бросил на Филатова вопросительный взгляд – пора было уходить. Тот поднял открытую ладонь – мол, погоди.  
- Господин мсье Филатов, - Жюль уже почти умолял. – Надо…  
- Вас, наверное, сильно удивит ответ, но это мой родной язык, - сказал эмир.    
- Тогда ответьте еще на один вопрос, - Филатов перещелкнул FAMAS на одиночный огонь. – Почему?    
Ник не понял, о чем он спросил эмира, а вот сам эмир понял прекрасно.  
- Все очень просто. Ваша цивилизация одряхлела. И здесь, на западе, и там, у нас, на востоке. Ветхозаветная старость, былые достижения, покрытые пылью знамена, устоявшиеся традиции, сытые кланы правителей. Скука. Нет перспектив. Среднему человеку остается немного – он может стать обывателем и в качестве хобби тешить себя адреналинофильными развлечениями. Или просто тупо тратить заработанное в паразитарных секторах экономики, в этих ваших бессмысленных офисах, на прокорм и пропой себя, семьи, друзей. Это жизнь животных в зоопарке. Я так жить не хотел. Но бунт одиночки всегда смешон и жалок. Я искал силу, к которой мог бы примкнуть, чтобы изменить мир. Я перепробовал многое – и политические организации, и разные общественные движения… В этой религии – сила, это очевидно, и никто ни сегодня, ни тридцать лет назад не стал бы это отрицать. Да, те, над кем реет зеленое знамя, сегодня фактически - варвары, особенно с точки зрения «Старой Европы» и России. Но разве не варвары, сметя с лика земного кичливый Рим, построили современную западную цивилизацию? Разве не варвары были предками французов, англичан, немцев и шведов? История повторяется, все движется по спирали…  
- Только ваша спираль идет по нисходящей вниз, - вставил Филатов.  
- Все относительно, - пожал плечами эмир. – А самое главное – все эти рассуждения меркнут перед теми возможностями, которые открываются здесь. Скоро, очень скоро наши южные братья взломают тот новый лимес, что европейцы пытаются выстроить у них на пути. Европа обречена. Потом мы пойдем на восток и сомкнемся на Урале с нашими братьями из Азии. Так будет создан Всемирный Халифат.    
- А дальше? – почти шепотом произнес Филатов.    
И тут эмир засмеялся. Помахивая четками, он скалил крепкие белые зубы и хохотал. В коридоре за дверью раздались выстрелы. Пули били в дверь, оставляя на ней выпуклые следы, как будто кто-то делал странную абстракционистскую чеканку.    
Жюль, пытаясь перекричать весь этот шум, отчаянно призывал торопиться. Филатов молчал. Отсмеявшись, эмир сказал:  
- А мне не интересно то, что будет потом. Мне интерес масштаб, действие, размах! Мне интере…  
FAMAS в руках Филатова сухо кашлянул. Пуля ударила в стену, брызнула кирпичная крошка. Эмир подавился словами, шарахнулся в угол. Четки порвались, и янтарные бусины заскакали по затоптанному полу.    
- Лезь, - сказал Филатов и указал стволом на люк. – Быстро!  
Эмир выпятил бороду, хотел что-то сказать, но не стал. Он пролез в дыру, как паук – растопырив облитые черным шелком руки и ноги и по очереди втягивая их туда.    
- Жюль, держите его на мушке, - посоветовал Филатов и крикнул: - Никита!  
- А?  
Филатов указал на люк.    
- Нет, ты первый!  
- Оставить! – лицо Филатова исказила ярость. – Быстро, лезь!  
Из угольного бункера вдруг раздались крики, гулко загремела железо, потом бухнул выстрел.  
- Что там?! – сунулся к люку Филатов.    
В квадратной дыре появилось бледное лицо Жюля.  
- Он нападать… Хотеть брать мой оружие, уи. Я стрелять…  
- Мертв?  
- Уи. Совсем. Это первый человек… который я убиль…  
- С почином, - бросил Филатов и отошел в сторону.    
Ник, едва не поскользнувшись на бусинах, враскоряку добежал до люка, сунул туда автомат, вытянул руки и начал протискиваться, попутно отбиваясь от попыток Жюля помочь. Труп эмира Юсуфа лежал в углу бункера, весь залитый кровью. Француз попал ему в глаз и пуля разнесла заднюю часть черепа.    
Краем уха Ник слышал, как ржаво взвизгнула открываемая дверь, как Филатов что-то кричал в коридор, а потом угольный бункер, в который Ник успел выбраться, вздрогнул и все звуки покрыл мощный взрыв. Густая пыль выбилась из люка, окутала их с Жюлем, из этой пыли появился Филатов, грязный, с царапиной на лбу, но очень довольный. Он лаской скользнул через люк в бункер, задвинул дверцу и весело сказал Жюлю, размазывая по лицу грязь и кровь:  
- Веди же нас, о Макдуф    !    

Глава девятая

Пока они выбирались из угольного бункера, пока бежали по каким-то темным извилистым коридорам, пока спускались в колодцы и, согнувшись в три погибели, ползли по наклонной технологической шахте с кабелями, все молчали.    
Выматывающий поход по подземельям закончился в каком-то крохотном закутке, заставленном к тому же железными шкафами. Здесь кисло пахло ржавым металлом и плесенью. Жюль достал из рюкзака глиняную плошку, налил в нее из пузырька масла, скрутил фитилек и чиркнул огнивом. Несколькими секундами спустя помещение осветил огонек масляной коптилки. Ник шумно выдохнул – жизнь продолжалась.    
- Можно чуть-чуть отдыхать, уи, - сказал Жюль. – Погоня нет.    
Он поделился с Ником и Филатовым водой, предложил сахар и сухое печенье.  
- Другой еда но.  
- И на том спасибо, - набив полный рот крошащимися крекерами, прошамкал Ник. – Мы тебе по гроб жизни обязаны. Как ты нас вообще нашел?  
- Мое второе имя Ша Нуар, что значит Черный кошка, - скромно улыбнулся в полумрак Жюль. – Я знать здесь каждый…. э-э-э… заворот?    
- Мы поняли, - кивнул Ник. – Но все же…  
Жюль уселся поудобнее на поваленном железном шкафу и начал рассказывать…  
Место, в котором обосновались боевики из «Зеленого знамени», в прошлом называлось Чрево Парижа. Здесь находился самый большой не только в столице Франции, но и во всей Европе рынок. Со всех концов страны сюда стекались возы с овощами, фруктами, зеленью, мясом, птицей, сырами, рыбой, дарами моря, вином и прочими продуктами и деликатесами. В Чреве Парижа можно было купить все, буквально все. Рынок, где рядом с честными торговцами жили и вели свое темные дела разные сомнительные личности, воспели в своих романах Гюго, Золя, Миллер и многие другие.    
- Сырный симфония Золя – лучшее, что написано в мировая литература, уи, - мечтательно закатив глаза, сказал Жюль. – О, сыр… Я отдавайт один рука, уи, чтобы кушать кусочек настоящий сыр…  
Он продолжил свой рассказ только после того, как закончил трагический монолог о сырах. Чрево Парижа, средневековое хитросплетение улочек и переулков, лавочек и магазинчиков, торговых рядов с ласкающими слух гурманов названиями – Пируэт, Ломбардийцы, Святоши - просуществовало до середины девятнадцатого века. В эпоху комплексной перестройки центра Парижа здесь снесли прелестные, но, увы, насквозь гнилые древние здания и по проекту архитектора Бальтара построили десять огромных и суперсовременных на тот момент павильонов из чугуна и стекла. Они поражали современников не меньше, чем Эйфелева башня. Рынок перебрался в павильоны, лишь частично сохранились отдельные лавочки на прилегающих улочках. Окончательно же Чрево Парижа перестала существовать в 1969 году – его выселили за город, в Руинжи, а огромную площадь перед готическим собором Сент-Эсташ превратили в Форум-де-Аль, крупнейший торговый и транспортный центр Парижа.  
- О-ля-ля, сколько спор и ссор быль вокруг Форум-де-Аль! – Жюль прищелкнул пальцами. – Это очень большой магазин под землей, уи. Четыре этаж, бассейн, ресторан, кинематографический зал, детский библиотек, уи. А под низ большой вокзаль, много поезд. Очень много человек ездить каждый день. Теперь там, на нижний ярус, вода, уи. А на земля быль большой парк, гулять дети. Еще быль каменный голова человек, который слушать Париж     . Теперь все пропало, уи. Жаль, жаль…  
- Бог даст, восстановите, - подал голос Филатов. – Ты лучше скажи – где люди господина Префекта?  
Жюль улыбнулся, показав желтые зубы:  
- Они ловить тень от вчерашний день, уи. Когда на нас нападать анархисты, капрал Тото много воеваль. Вы убегать на крыша, уи. Я следиль, смотрель. Араб вас схватиль и увель, уи. И тогда я говорить себе: Жюль, этот люди очень нужны для всей Париж и Франция. Их надо спасать, уи. Если звать капрал Тото, арабы будут вас убивайт. Надо делать как черный кошка – тихонько-тихонько, уи. Я же Ша Нуар!  
- А где мы сейчас? – спросил Ник.  
- Это есть обслуживающий этаж… э-э-э… технологиченный помещение, уи. Наверх стоит фонтан Невинных, самый старый фонтан в Париже, уи. Раньше тут быль место, где закапывать мертвый люди.  
- Кладбище, что ли? – вытаращился Ник.  
- Уи, - подтвердил Жюль и разложил на слога незнакомое слово: - Клад-би-ще. В Париж быль очень много кладбище. Везде, уи.  
- Кладбище Невинных – самое старое в городе, - пояснил Филатов и с воодушевлением добавил: –  Давненько я хотел здесь побывать. Изначально тут хоронили душевнобольных и некрещеных детей, от того и такое название. Первое захоронение было сделано больше тысячи лет назад. С тех пор и началось… Со временем кладбище стало приходским, а рядом появилась церковь Сен-Жермен л'Оксеруа. Король Филипп-Август в двенадцатом веке велел обнести кладбище трехметровой стеной и поставить ворота – чтобы никто не мог хоронить здесь умерших без уплаты надлежащей пошлины. К концу восемнадцатого века уровень земли и могил поднялся до верхнего края этой стены. Всего на кладбище Невинных за все время его существования было захоронено свыше двух миллионов человек, в том числе и умершие от чумы в пятнадцатом веке. Кстати, с колокольни церкви Сен-Жермен л'Оксеруа был подан сигнал к избиению гугенотов в Варфоломеевскую ночь. Убитых и замученных в этом общегородском погроме – около тридцати тысяч человек – опять же похоронили здесь, на кладбище Невинных. В общем, глубина захоронений достигала тут двенадцати метров, а в одной могиле штабелями лежало до полутора тысяч скелетов разных эпох. Существовало поверье, что земля кладбища священна и уничтожает любое тело за девять дней. Отсюда пошла мода класть в гроб людей, похороненных в других местах, горсть земли с кладбища Невинных. Не трудно понять, что очень скоро с землей тут возникли серьезные проблемы. В пятнадцатом веке из общих могил, где хоронили бедняков и неопознанные трупы, начали извлекать кости, очищать их и складывать в крытых галереях, тянущихся вдоль улиц Железа, Сен-Дени, Медников и Прачек. На стенах галереи, идущей вдоль улицы Медников и Прачек, была изображена Пляска Смерти, где живые и мертвые вперемешку двигались на кладбище. Поверху шла на латыни надпись: «И мы были как вы, и вы будете как мы». Со временем кладбище превратилось в источник инфекций и ужасающего зловония, от которого даже на королевской кухне в Лувре скисало молоко и портилось вино. Население окрестных кварталов очень страдало от всего этого – время от времени стены кладбища лопались и изрыгали костяки и разлагающиеся трупы во дворы и подвалы соседних домов. Дошло до того, что жители кварталов, окружавших кладбище, перестали спать по ночам, утверждая, что призраки погребенных людей постоянно приходят к ним и жалуются, что им невозможно здесь находиться. В итоге чаша терпения и парижан, и городских властей переполнилась, и в восемнадцатом веке кладбище закрыли, а останки в течение полутора лет вынимали из земли и перевозили за тогдашнюю городскую черту, в местечко Томб-Исуар, что переводится как «Костяная могила», где складывали в старых каменоломнях под землей в виде сплошных стен из костей и черепов. Так образовались знаменитые Парижские Оссуарии.    
Ника передернуло. Настроение его стремительно портилось. То, о чем говорил Филатов, было не просто интересной информацией – оно пугало, потому что имело какой-то скрытый смысл, темный и тайный подтекст. Все эти заигрыши с мертвецами и смертью, вся эта кладбищенская жуть сковывала мозг.  Память услужливо вытолкнула со дна те переживания и ощущения, что он испытал в тумане под поющими песню смерти утесами Маньпупунёров. И как живой встал перед глазами хум-полен с лицом, закрытым пихтовой заснеженной лапой.  
- Когда древние могилы были опустошены, на месте кладбища Невинных власти разбили площадь, на которой обосновался рынок зелени, а в центр площади был перенесен тот самый фонтан, что сейчас над нами, - закончил Филатов.  
- У вас очень… специфический знаний, господин мсье Филатов, уи, - сухо сказал Жюль. – Откуда вам все этот факт известно?  
- Профессиональное любопытство, - отмахнулся Филатов.    
- Так ты этот… археолог, что ли? – буркнул Ник, исподлобья глядя на Филатова.    
- В какой-то мере, - усмехнулся тот. – Хотя, если считать что информация залегает пластами, как горные породы, то я скорее шахтер.  
Ник разозлился. Его давно подмывало поговорить с Филатовым начистоту, но первая попытка в котельной не удалась. Наверное, и сейчас момент был не удачный, но Ник уже ничего не смог с собой поделать.    
- Шахтер… Балабол! Вот что мы тут делаем, а? – спросил он, поднимаясь с заплесневевшего ящика, на котором сидел.    
- Здесь? – удивился Филатов. – Отдыхаем.  
- Я вообще говорю, - повысил голос Ник. – Что мы делаем в этом Париже, мать его?!    
- Ты же знаешь, - в голосе Филатова прозвучало удивление. – Мы ищем ответы на вопросы. Нострадамус…  
- Да, Нострадамус, херамус, немец этот бессмертный… - Ник уже почти кричал. – И леший в Судорогах, и туман, и трупы, трупы… Ты меня ведешь, как козла на веревочке! Куда, зачем?!  
- Не кричи.  
- Я еще не начал кричать, - Ник нахмурился, но тон сбавил. – Я хочу знать…  
- Я тоже.    
Жюль, переводя взгляд с одного русского на другого, просительно произнес:  
- Господа. Но ссориться. Не надо ссориться. Я просить вас…  
- Помолчи, - рыкнул на него Ник и уставился на сгорбившегося Филатова. – Ну? Ты сам-то вообще понимаешь, что происходит? А может ты сумасшедший, а Филатов? Ну, просто псих, когда голодный…  
- Смешно, - кивнул Филатов. На его лице не было и тени улыбки. – У тебя истерика, Никита.  
- Да пошел ты!  
- Успокойся. Нам, возможно, предстоит еще…  
- Не пугай! Пуганый. Чего тебе?!  
Последняя фраза адресовалась Жюлю, который тихонько трогал Ника за рукав.  
- Это чуть-чуть коньяк, уи. Надо пить…  
И он протянул плоскую и круглую керамическую фляжку с надписью «Ad usum internum     ». Ник машинально взял ее, покачал в руке, взвешивая – и сердито сунул обратно.  
- Да что я вам, алкаш, что ли?    
Филатов, не поднимая головы, спросил:  
- Успокоился?  
- Нет!    
- Тогда помолчим…  
- Вот выберемся из этой переделки – и я уйду.    
- Опять двадцать пять за рыбу деньги, - Филатов вздохнул. - Впрочем, иди. Можешь прямо сейчас. Вот Бог, а вот порог.    
Ник уперся рукой в потрескавшийся дверной косяк, уставился в темноту. Жюль убрал фляжку, поправил фитилек у коптилки. Филатов тоже молчал. Где-то далеко-далеко, на грани слышимости, протукала одинокая пулеметная очередь.    
- Хорошо, - сказал наконец Ник. – Я уйду прямо сейчас. Прощайте…  
И шагнул за порог, в темноту коридора. Филатов не пошевелился. Зато Жюль вскочил, догнал Ника и встал перед ним – маленький, всклокоченный, смешной, с торчащими в разные стороны усами.  
- Мсье Никита, я чуть-чуть говорить, уи?  
- Не надо…  
- Надо! – француз вдруг толкнул Ника в грудь, заставляя его вернуться в каморку. – Ты слушать! Помнишь тот место, где мы повстречаться? Помнишь, я сидель там, а вы приходить из «Золотой Смерть», уи?  
- Ну…  
- Я побываль там не просто так. Там есть могила мой Учитель, уи.  
Ник исподлобья бросил на Жюля удивленный взгляд.    
- Когда мне быль двадцать год… лет… я быль совсем-совсем гльюпый, уи. Отец даваль мне чуть-чуть денег и я гульяль, ходиль по ночной клуб, немножечко весельилься, как сумасшедший. Это просто – много друзья, много девочка, много коньяк, много марихуана…    
Жюль на секунду умолк, провел по лицу ладонью, словно сгоняя дождевые капли, и продолжил:  
- Я быль студент. Я быль пльохой студент, уи. И меня браль польиция…  
Ник хмыкнул. История была знакомая, прямо таки русская народная. История про Власа, лентяя и лоботряса. Жюль весело и интересно проводил время на папашины деньги до тех пор, пока его с травкой не загребли во время облавы на частной вечеринке. Тюремного срока он избежал, но отчисление из института было не просто возможно, а вполне реально. И тогда появился Учитель.  
- Его звали Ханс-Михаэль Кох, уи. Странный фамилия. Как будто туберкулезный доктор. Он быль профессор по искусству, эксперт антикварный предмет и очень хороший историк, уи. Он приходить в польиция и говорить: этот юноша уходить со мной.    
Забрав проспавшегося Жюля, профессор Кох отвез его в кафе, заказал кофе и не терпящим возражений тоном сказал:  
- Все, молодой человек. Жизнь одна и дарить ее алкоголю и венерическим болезням только потому, что они готовы принять такой подарок  – верх глупости. Веселье вообще есть помрачение рассудка. Я делаю свое предложение один раз: вы становитесь моим учеником. На размышление вам минута – этого вполне достаточно.    
Жюль не стал думать так долго – криво усмехаясь, он отказался. Запасники музеев, пропахшие нафталином и лекарствами квартиры престарелых антикваров, бессонные ночи над какие-нибудь безделками давно ушедших эпох – все это не прельщало привыкшего к легкой жизни парня. Кроме того, профессор Кох славился среди студентов крутым нравом и фанатичной преданностью своем делу.    
- И я хотель уходить, - Жюль улыбнулся. – А он говорить: «Жаль, жаль. Значить, я ехать за сокровища альбигойцев совсем один», уи.    
- Купил он тебя, - убежденно сказал Ник.      
Жюль тихонько засмеялся.  
- Уи, купиль. И я очень бльагодарный, что так сльучилься. Он училь меня много льет. Я сам становиться ученый. Я становиться эксперт, уи. Я знайт и уметь всё. Учитель давать мне профессия и льюбовь вся жизни. А когда сльучатся Большой Кома…  
Большой Комой Жюль назвал Катаклизм. После того, как люди проснулись, он отправился искать Учителя. Того не было на квартире, не было в институте и в лаборатории Национального исторического центра. Жюлю пришлось превратиться в настоящего сыщика, который искал человека спустя тридцать лет после его исчезновения.     
- И я находить Учитель. Он быль еще живой, уи. Он даже узналь меня и сказаль: «Все приходить и уходить. Вечно только искусство». И он умирать. Сердце… В Париж тогда много беспорядок, стрельба, война и я уносить тельо под землья и там хоронить, уи. И очень-очень жальеть мой Учитель. Он быль самый гльавный человек в моя жизнь.    
- Сочувствую, конечно, - сказал Ник. – Только зачем ты мне это рассказал?    
Жюль пожал плечами. Похоже, воспоминания расстроили его – француз отошел в сторону, сел, вытащил из внутреннего кармана мятную пачку «Житана».    
- Дайте и мне, - вдруг сказал Филатов.    
Ник дернулся было тоже попросить сигарету, но в последний момент что-то заставило его промолчать.    
Жюль прикурил от огонька коптилки, затянулся и тут же страшно закашлялся.    
- Мои извинения… Очень слабый легкие, уи.    
- Нафига ж куришь? – грубо спросил Ник. – Дурак.  
- Дурак, - согласился Жюль. – Это нервы. Я жальеть мой Учитель, уи.  
Он еще раз затянулся, выпустил струю горького дыма, решительно затушил сигарету и тихо произнес:  
- Никита, мне кажется, вы дольжны понимайт, зачем я говорить про мой Учитель.  
- Да понял я, понял! – Ник с размаху уселся на шкаф и тот жалобно всхлипнул под его весом. – Только это никакая не учеба, а… рабство какое-то!    
- Плеханов правильно сказал: к сорока годам человек заканчивает процесс выдавливания из себя раба, - Филатов покрутил в пальцах желтую сигарету, но закуривать не стал, кинул в угол. - И тут выясняется, что кроме раба там, внутри, ничего и не было. Остается пустая шкурка на палке. Грустно, но факт.  
- Это какой Плеханов? Жорж? – проявил эрудицию Ник.    
- Андрей. Доктор из Нижнего Новгорода. И писатель. Нет, не так – писатель и доктор.    
Ник хмыкнул. Он не знал ни доктора, ни писателя Плеханова, потому что почти не читал книг и не болел.  
- Выдавив по капле из себя раба, не забудь выдавить и его хозяина, - сказал он.    

***  

На поверхность они выбрались примерно через час после окончания того тяжелого и неприятного всем разговора, так и не поставив ни одной точки над «ё». Жюль вел их через забитые грязью и мусором канализационные стоки, в обход огромного подземного комплекса Форум-де-Аль, и путь этот запомнился Нику как один длиннющий, вонючий и сырой крысиный лаз.    
Под землей они прошли мимо собора Сент-Эсташ, под землей миновали «Ухо Парижа», где лежала заплетенная вьюнками гигантская каменная голова «Слушающего», под землей пробрались под высохшим плавательным бассейном и с трудом отодвинув чугунную решетку водостока, наконец вылезли наверх в зарослях у стен огромного круглого здания Торговой биржи.  
Стояла густая, мутная ночь. Накрапывал мелкий дождь. Добредя до стены биржи, путники устроились на отдых.    
- Надо вернуться к Жюлю – забрать вещи и оружие, - сказал Филатов.  
- А потом? – прохрипел Ник, рукавом вытирая обметанные губы.    
- А потом пойдем в Судорогу. Ясно же – там что-то есть. Возможно, то, что мы ищем. Ответы на все вопросы.  
- Сами пойдем? – уточнил Ник. – Без конвоя?  
- Сами.  
Дождь ослаб, потом и вовсе перестал. С ветвей и листьев деревьев падали крупные капли. В разрыве туч появилась ущербная, но еще достаточно большая и яркая Луна. В ее льдистом свете все вокруг – деревья, трава кусты, камни мостовой, стена биржи - засверкали, точно были отлиты из серебра. Ник вспомнил Омск, иней на асфальте и стенах домов, боль в сломанных ребрах и разговор с кем-то – то ли с хум-поленом, то ли с собственной взбудораженной совестью. Тогда было холодно, он ничего не понимал, а впереди маячили вполне реальные перспективы погибнуть. С тех пор минуло пять месяцев, но в его жизни мало что изменилось: он по-прежнему ничего не понимает, перспектива погибнуть стала еще реальнее…  В общем, единственный плюс – здесь тепло.    
Ник повернул голову и увидел в десяти шагах от себя каменную трубу или узкую башню, возносящуюся на огромную высоту.  
- Это что за фаллический символ? – спросил он, чтобы отвлечься.  
Жюль, который с сопением переобувался, затянул шнурок и охотно ответил:  
- Это кольонна Медичи, уи. Удивительный строение… Корольева-мать Екатерина Медичи вообще… э-э-э… оставлять глубокий сльедок в наше история, уи?  
- Оставила след, - поправил Филатов. – Насколько я помню, эту башню она распорядилась построить рядом со своим дворцом для астролога и алхимика Козимо Руджеро?  
- Именно так, господин мсье Филатов. Колонна имеет тридцать один метр высота, уи. Внутри есть лестница, сто сорок семь ступенька. Наверху железный площадка, чтобы смотреть на звезды. - Француз помолчал и добавил: - Иногда говорят, что кольонна строиль длья учитель Руджеро Мишель Нострадамус. Никто не знать, правда это или нет, уи.  
- Нострадамус? – удивился Ник. – Наш пострел везде поспел.    
- Что есть «пострель»? – спросил Жюль у Филатова.  
- Тот, кто бегает быстрее стрелы, - охотно пояснил тот, разглядывая плывущую на фоне ночных облаков колонну. – А можно туда подняться?    
Жюль подошел к подножью башни, густо обросшему шиповником.    
- Это вензель королевы-матери, - указал она на еле заметный из-за наслоений грязи барельеф. – Я не вижу дверь. Она погребен под землья и кусты, уи.    
- Ну что ж, - Филатов развел руками. – На нет и суда нет.    
Ник всмотрелся в башню, чувствую неясное беспокойство, нарастающее в душе. Что-то подобное он испытал, когда впервые увидел утесы Маньпупунёра.    
Филатов и Жюль завели вполголоса разговор про астролога Екатерины Медичи Руджеро, который был еще и пророком, а так же обвинялся в смерти любимого сына Медичи, короля Франции Карла IX, – якобы, это именно он дал небезызвестному Ля Молю восковую куклу короля, которую тот колол спицей, чтобы поскорее отправить Карла Девятого к проотцам. Ля Моля в итоге казнили, а вот астролога оправдали. Екатерина, пережившая своих королей-сыновей, скончалась в возрасте семидесяти лет и смерть ее предсказал именно Руджеро, который сообщил королеве, что она окончит свои земные дни «рядом с Сен-Жермен». Решив, что идет о церкви Сен-Жермен л'Оксеруа, Екатерина остановила строительство нового дворца, находившегося неподалеку от церкви, а в итоге умерла в Шато де Блуа. Но Руджеро не ошибся в своем пророчестве – оказалось, что духовника,  приглашенного для исповеди умирающей, звали Жюльен Сен-Жермен и королева-мать испустила дух возле него.    
- Некоторый ученый говорить, что Руджеро не быль вовсе, а все это происходить с Мишельем Нострадамус, уи, - сказал Жюль.    
- Не может этого быть, - возразил Филатов. – Нострадамус умер в 1566 году, а Екатерина Медичи – в 1589 году.    
Француз иронично выгнул бровь, посмотрел на Филатова с прищуром:  
- В тот время, господин мсье Фильатов, биография много разных чельовек иметь сильный искажения, уи. Например, мы не знать, когда родилься этот Руджери.    
- Жюль, а ты знаешь, что предсказывал Нострадамус на этот, 2046 год? – спросил Ник из зарослей.    
- Но, я не помнить. Надо ходить мой дом, смотреть, уи.  
- У вас есть «Центурии»? – быстро повернулся к нему Филатов.  
- Уи, - коротко ответил Жюль.    
- В хорошем состоянии?    
- Уи.  
- Мне надо на них взглянуть… Все равно нам нужно забрать наше оружие и вещи перед походом в Судорогу.  

Глава десятая

- Здесь есть моя библьиотека, уи, - Жюль раздвинул ветви жасмина и пролез через пролом в стене, не забыв предупредить: - Берегите ваш гольова, господа.    
Солнце палило просто нещадно. Ник стянул с головы кепи, скомкал и вытер вспотевший лоб. Где-то ворковали голуби. В буйно разросшихся во внутреннем дворике травах совсем по-русски трещали кузнечики. Рыжая кошка, гревшаяся на солнышке, увидев людей, выгнула спину, зашипела и бесшумно исчезла, растворилась среди битого кирпича и коричневых балок.  
- Сюда, идти сюда, - звал из зарослей Жюль.    
Ник, раздвигая стволом FAMASа стебли и ветки, вслед за Филатовым поспешил на голос.    
Этот квартал, расположенный за бывшим дворцом кардинала Ришелье,  но называемым Пале-Рояль, то есть «Королевский дворец», чудом избежал огня, но сильно пострадал от времени и непогоды. Заросший жасмином и травой внутренний дворик, по которому пробирались путники, на самом деле когда-то был пассажем, одним из многочисленных парижских пассажей, где под одной крышей сосуществовали разнообразные магазинчики, лавочки, торговые павильоны и киоски.    
Здешний пассаж, конечно, уступал и размерами, и отделкой, и престижностью таким известным галереям, как «Vivienne», но тоже, видимо, когда-то был весьма привлекательным местом. И хотя теперь большая часть стеклянной крыши обрушилась, мозаичный пол затянуло мхом, со стен осыпалась штукатурка, да и сами стены кое-где рухнули, превратившись в осыпи кирпичного крошева, однако барельефы у арок, лепнина и странные, напоминающие советскую символику с колосьями, молотами, серпами и звездами изображения Нику понравились.  
Жюль ждал их у входа в большое крытое помещение, атриум, выделенный внутри пассажа. Ни дверей, ни арок здесь не было и через широкий проем в стене внутрь нанесло земли, на которой пышно разрослись кусты гибискуса. За зеленью листьев и красными кляксами цветов Ник не сразу заметил то, возле чего застыл Жюль.  
Это был огромный, черный рояль. Кусты практически скрывали его со стороны входа, но оказавшись внутри, Ник оценил размеры инструмента. Рояль примерно втрое превышал своих обычных собратьев и мрачно смотрел на незваных гостей всеми своими восьмьюдесятью восемью черно-белыми клавишами. На открытой крышке клавиатуры золотом блистала фамилия дизайнера: «Svolkov».  
Филатов, не вынимая рук из карманов, прошелся мимо улыбающегося Жюля, обогнул инструмент, одобрительно кивнул:  
- Вещь. Базальт?  
- Уи. А бельый клавиша из мрамор. Дизайн о-лья-лья!  
И только тут до Ника дошло, что этот стоящий в кустах гибискуса рояль - ненастоящий, что он полностью вырезан из камня. Но еще больше он удивился, когда Жюль нажал на одну из педалей инструмента и в утробе рояля что-то загремело. Скрытый механизм поднял большую, похожую на крыло черного лебедя, крышку рояля и Ник удивленно присвистнул.    
- Мой библьиотека! – гордо произнес француз и почесал грязным ногтем шею выбравшегося ему на плечо крыса.    
В рояле и вправду лежали книги, много, никак не меньше нескольких сотен книг. Были здесь и старинные инкунабулы в кожаных переплетах с бронзовыми и серебряными застежками, и небольшие, аккуратные томики эпохи Просвещения, и роскошно изданные книги времен Наполеона Третьего, украшенные золотым обрезом, и брошюрки начала двадцатого века, и подарочные альбомы по искусству, а еще – энциклопедии, каталоги, справочники, глоссарии и множество другой разнообразной литературы, по большей части относящейся к разделу исторического нон-фикшна.  
Часть книг была заботливо укрыта кусками мешковины, некоторые обернуты в замшу или фланель. Жюль вытащил из зарослей грубо сколоченную скамеечку, забрался на нее, свесился в рояль и извлек оттуда черную книгу с тисненным длинным названием.  
- Этот жемчужин моя кольекции, господа. Четырнадцать век, автор – Джеффри Фюлье. Этот кульинарный книга, где много-много рецепт средний вековный…  
- Средневековых, - подсказал Филатов.  
- Уи. Средневековых бльюд. Есть бльюд из ежик. Есть из дрозд, есть даже из один рог… единорог, уи!  
- Это замечательно, - кивнул Филатов, - но мне бы взглянуть на Нострадамуса.  
- Уи, уи, - часто закивал Жюль, тряся усами.    
Он убрал кулинарную книгу, покопался в рояле и извлек оттуда огромный том с ярким, красочным портретом бородатого человека на глянцевой обложке.    
- Эта книга быль издан на юбильей Мишель Нострадамус. Книга напечатан на десять самый гльавный мировой язык, уи, - Жюль бережно расстелил на крышке рояля кусок ветхой ткани, положил книгу сверху, раскрыл и повел пальцем по оглавлению: - Китайский, арабский, хинди, англьийский, испанский, бенгальи, португальский, русский, японский, немецкий… Франсе не входить, но книга напечатан в Париж, уи, и он тут тоже есть.    
Филатов подошел к каменному роялю, склонился над богато оформленными страницами.    
- Можно подумать, Нострадамус действительно что-то реальное предсказал, - фыркнул Ник. – Читал я когда-то эту лабуду. Ничего не понятно, верти как хочешь…  
- Вот, например, катрен номер восемь из пятой центурии, - сказал Филатов, водя пальцем по странице. – Послушайте: «Будет выпущен на волю живой огонь, скрытая смерть внутри ужасных шаров. Ночью флот превратит город в пыль. Город горит, его врагу повезло»    . Ничего не напоминает?  
Ник пожал плечами, Жюль посмотрел на сидящего на руке Шарля.  
- Шарльо, что ты можешь сказать? - Крыс естественно, промолчал. – Простите, господин мсье Фильатов, мы с Шарльо – пас.    
- Живой огонь – это стены вокруг Судорог, ужасные шары – сами Судороги, они имеют сферическую форму. Город горит – тоже понятно, достаточно посмотреть вокруг. Не ясно только, причем тут флот? – Филатов по очереди обвел взглядом своих спутников.  
- Я хотель смотреть французский текст, уи, - сказал Жюль и склонился над книгой. Он некоторое время вчитывался в строки, потом точно так же, как Ник, пожал плечами: - Странный перевод… Я не видеть тут сльово «флот». Сlasse     … Скорее речь идти о каком-то конце закльючения или срока…  
- Ну, так ясно, о каком, - саркастически включился в обсуждение Ник. -  Катаклизм кончился! И город превратился в пыль. Катаклизм, ага, точно вам говорю. Детский сад, на самом деле.  
Филатов перелистнул страницу, тихо проскрипел:  
- Неужели немец сказал правду, и Нострадамус действительно предсказал эту катастрофу?  
- Вообще-то катастрофу предсказать – дело нехитрое, - не меняя тона, заявил Ник. – Я напишу какую-нибудь галиматью про взрывы и пожары, а когда в Малазии загорится завод лакокрасочных изделий и рванет емкость с растворителем, скажу, что я – предсказатель, Глоба, Ванга и вообще…  
- Послушай, - мягко перебил его Филатов. – Центурия двенадцатая, начало: «Огонь, пламя, голод, кража, суровый, дым заставят сдаться, разрушив форт, подкосят веру. Сын Зубастого поглотит весь Прованс. Изгнанные из королевства в ярости не будут равнодушны…»    
- И что?  
- Знаешь, как по-арабски будет «зуб»?  
- Ну?  
- Синн. Ибн-Синн – сын Зубастого. Так зовут арабского пророка, про которого рассказывал мсье Жюль. Это он поглотил весь Прованс. А изгнанные из своего королевства испанцы в ярости, но не плюют на свою участь, а сражаются. Вот тебе и лакокрасочный завод, вот тебе и Малазия…    
Наступила пугающая тишина.  
Филатов потер подбородок.  
Жюль почесал кончик носа и пригладил усы.  
Ник сплюнул. Пройдясь до выхода из атриума и обратно, он сорвал цветок гибискуса и упрямо сказал:  
- Это слишком похоже на правду, чтобы быть правдой. Давай еще!  
Филатов листанул книгу и буквально наугад ткнул в страницу.  
- Центурия двенадцатая, катрен восемьдесят первый: «Огнем с неба город почти сожжен, урна вновь угрожает Девкалиону. Сардинию тревожит Пунический флот. Затем Весы покинут своего Фаэтона».  
- И что, скажешь, это тоже про нашу современность? – Ник откровенно недоверчиво улыбнулся.    
- Конечно, - очень серьезно сказал Филатов. – Вот смотри: Весы в данном случае – созвездие, Нострадамус был астрологом и строил свои предсказания в соответствии с натальными картами. Фраза «Весы покинули» говорит о том, что свойственные Весам качества – спокойствие, уравновешенность с одной стороны, и нерешительность, не умение принять и выбрать с другой – покинули Фаэтона. Фаэтон – это сын бога Солнца Гелиоса, который на отцовой колеснице приблизился слишком близко к Земле и едва не погубил планету – тут начались страшные пожары. Тогда Зевс молнией сбил Фаэтона, а Землю, чтобы потушить пожары, залил потоками дождей, отчего наступил всемирный потоп. Выжил только сын титана Прометея Девкалион, который со своей женой Пиррой дал начало человеческому роду. Было это в Греции, в Фессалии, как раз там, где сейчас остановились орды арабов. Урна, угрожающая Девкалиону, то есть тем людям, что уцелели после катаклизма – это погребальная урна. Урна с прахом. Так иносказательно Нострадамус называет смерть. Огонь с неба – вот это я не знаю что такое. Быть может, арабы захватят какое-нибудь современное оружие, ракеты, например, и используют его.    
- А при чем тут Сардиния и какой-то пунический флот, знаешь?  
- Конечно. Пунический – значит, пришедший из Африки. Пуни – это древнее название Туниса и вообще Магриба, то есть Северной Африки. Жюль, вы знаете, как проходило арабское вторжение?  
- Уи, чуть-чуть, - кивнул француз. – Они ходить по море на старый корабль, на пльот, и самое большое – на надувной шар, бальон из резина, уи.  
- То есть переплывали Средиземное море? – уточнил Филатов.  
- Уи.  
- Вот тебе и Пунический флот, - он победно посмотрел на Ника. – Что теперь скажешь?  
- Твою мать… - Ник выглядел потрясенным.    
- У него еще прозой написанные тексты есть.    
- Проза – это потом, - мрачно буркнул Ник. – Надо концовку посмотреть. То, что он предсказал настоящее, меня мало волнует. Ты мне будущее расскажи, а оно наверняка в самом конце.  
- Сейчас посмотрим, - Филатов принялся листать книгу. – Хотя меня больше прошлое интересует – как, почему, отчего, кто виноват… Ага, вон концовка. Ну-ка, ну-ка… Слушайте: «Большие и малые реки станут препятствием для зла. Не угасло старое пламя ярости. Побежит во Францию, как было предсказано оракулом. Дома, поместья, Париж, секта уничтожена».  
- Ну, это вот точно галиматья, - безапелляционно заявил Ник. – Хотя…    
- Вот именно – «хотя»! – Филатов азартно сверкнул глазами. – Про большие и малые реки, которые препятствуют злу – скорее всего, Нострадамус намекает, что форсировать без специальной техники водные преграды затруднительно, вспомни немецкие «леопарды» под Парижем. Старое пламя ярости – это явно про войну в Европе и старые обиды Германии, Франции и других «заклятых друзей». А вот кто «побежит во Францию, как было предсказано оракулом»?    
- Мы, - сказал Ник. – Больше некому.    
- Ты хочешь сказать, что некую секту – ну, или некую группировку – должны уничтожить мы? – Филатов задумался. – Нет, это невозможно. У нас совсем другие цели…  
Крыс на плече Жюля предостерегающе запищал, но никто не обратил на это внимания – все были увлечены разгадыванием предсказаний.     
- Solut, Shat Noir    ! – неожиданно прозвучал в атриуме приятный женский голос.    
Все замерли. Ник схватился за FAMAS, дернул затвор. Жюль, к которому обратилась невидимая обладательница приятного голоса, вздрогнул всем телом. Сидевший на плече Шарль пискнул и юркнул в карман.    
- Н-не стрельяйт, - сказал Жюль, чуть заикаясь. – Это… маки.    
Ник огляделся. На крыше пассажа он увидел несколько человек, парней и девушек, одетых небрежно и довольно пестро – спортивные брюки, шорты, куртки, жилетки. Камуфляжа не было вовсе, из материалов преобладали джинса и кожа. На головах у незнакомцев красовались алые банданы с серпом и молотом. Вся эта разношерстная компания выглядела очень мило и неформально, но картину портили автоматы, помповые ружья и винтовки, нацеленные на путников.    
- Едрит твою мать, - сказал Ник.    
Других слов у него не нашлось.  
Проем, ведущий в атриум, заполнили несколько габаритных мужиков в байкерских косухах. Пулеметные ленты совсем по-матросски перекрещивались у них на груди, татуированные руки сжимали такие родные «калашниковы». Автоматчики расставились вокруг каменного рояля и откуда-то из-за их кожаных спин и шипованных плеч появилась маленькая женщина лет тридцати с короткими черными волосами, торчащими во все стороны, точно их хозяйка только что вышла из душа. Одетая в кожаную мини-юбку, сапожки и крупновязанный красный свитер, она шла между кустов гибискуса, ставя точеные ноги в сетчатых чулках по одной линии, и внимательно разглядывая Филатова и Ника блестящими глазами, похожими на черные пуговицы.    
- Это… мадам Жанна де Голль, уи, – шепнул Жюль.    
- Мы так и поняли, - прошептал Ник, опуская FAMAS. Он почему-то представлял себе легендарную партизанку несколько иначе – крупной блондинкой с крупными же чертами лицами. Видимо, этот образ возник в голове Ника под влиянием внешности знаменитого предка Жанны, генерала де Голля. Настоящая Жанна де Голль, та, что шла сейчас к ним, больше походила на обезьянку – смуглая, с большим чувственным ртом, высокой грудью, очень подвижная и явно не дура по части мужского пола. Ее наряд Ник нашел несколько вульгарным и уж точно провокационным.    
– Бонжур, - проскрипел Филатов и коротко поклонился.    
Женщина неожиданно улыбнулась:  
- Бонжур, мсье, - и сделал полукниксен.    
Это у нее получилось как-то очень по-детски, трогательно и беззащитно.    
Дальнейший разговор шел через Жюля. Жанна де Голль сказал, что пришла посмотреть на двух отважных русских, о которых говорит весь город.    
- Я думал, у нас секретная экспедиция, - хмыкнул Ник.  
- Я тоже думаль, что этот мой место секретный, - пробормотал Жюль и перевел его слова.  
Женщина заразительно рассмеялась. У нее оказались крупные,  ослепительно белые зубы. Сквозь смех она быстро-быстро, с пулеметной скоростью, произнесла несколько фраз.    
- Э-э-э… Мадам Жанна говорить, что все, что знайт господин Префект, знайт и свинья, уи.    
- Я так и думал, - кивнул Филатов. – В окружении нашего Антона Сергеевича сидят кроты.    
- В смысле – слепошарые? – спросил Ник.  
- В смысле – длинноязыкие. Жюль, поинтересуйтесь у госпожи Жанны – чем мы можем быть ей полезны? Если ничем – надо идти, у нас мало времени.    
Ник удивленно покосился на своего спутника – фраза прозвучала несколько резковато, учитывая их положение и природную вежливость Филатова.    
Пока француз переводил, Ник разглядывал Филатова. От него не укрылись перемены, произошедшие во всегда бесстрастном и равнодушном лице спутника. На высоких желтоватых скулах Филатова зажегся румянец, брови то сходились к переносице, то поднимались вверх, рот кривился, а глаза смотрели куда угодно, только не на Жанну де Голль.    
«Она ему понравилась, - вдруг понял Ник. – Наш железный Фил не такой уж и железный!»  
Выслушав слова Филатова, Жанна усмехнулась и сказала, что пять минут роли не сыграют, тем более что у нее есть для русских важное сообщение и хорошее предложение.    
Сообщение Ника не то, чтобы испугало, а скорее подтвердило его скрытые опасения: мадам де Голль сказала, что по ее сведениям, и наемники, и скваттеры, и анархисты получили заказ от некоего неустановленного лица – во что бы то ни стало не допустить проникновения двух русских за границы «Золотой Смерти».    
- Вас нужно хватайт, брать или убивайт, - перевел Жюль.  
Предложение же Жанны было таким: она помогает Нику и Филатову, а взамен они делятся информацией о том, что находится в Судороге.  
- Мадам говорить, что этот информацион очень важно для будущий свободный коммунистический Франция, - Жюль произнес эту фразу и как бы извиняясь, развел руками.    
Филатов усмехнулся, и глядя в сторону, озвучил несколько тезисов, в которых разнес коммунистическую идею как несостоятельную и утопическую.    
- Коммунистическая идея хороша в экстремальной ситуации, когда принцип «один за всех и все за одного» - единственный способ выжить, а индивидуальность ничего не значит, - убежденно говорил Филатов. – А если общество сыто, в нем начинает процветать эгоизм. Эгоист глуп и ограничен. Он не видит дальше собственного носа, хотя уверен, что является властелином мира. Те стада двуногих баранов, что ходили за медиа-поводырями – это именно эгоисты, винтики общества потребления. Кстати, у отары овец вожаки – козлы, но в нашем случае они вели овец в гости к волкам.    
Внимательно выслушав Жюля, довольно долго переводившего этот, с точки зрения Ника, политологический бред, женщина с удовольствием набросилась на оппонента.  
Они выглядели забавно – высокий Филатов в плаще, держащий руки в карманах – и маленькая, подвижная, яростно жестикулирующая Жанна де Голль, расхаживающая перед ним.    
- Когда тысячи прекраснодушных юнцов и юниц в перерывах между трахом и употреблением стимуляторов разной степени воздействия на мозг орут: «Капитализм – отстой!», я им не верю. Не потому, что они неправы, а потому, что это лозунг позавчерашнего дня. Деньги – вот главное зло. А что такое деньги? Это прежде всего собственность и власть. Уничтожив деньги и собственность, мы уничтожим неравенство и эксплуатацию человека человеком, уничтожим власть одних над другими. Это благая цель, ради которой мы готовы на все, - говорила Жанна, буравя Филатова своими удивительными глазами-пуговицами. – У нас есть подозрения, что все произошедшее с человечеством не случайна. И мы, как марксисты, должны, просто обязаны воспользоваться произошедшим случайно – да и случайно ли? - мгновенным переводом общества из постклассового в доклассовое. Информаторы сообщают, что в отдельных регионах люди перешли к первобытному существованию. Вы понимаете, какой чудесный шанс дает нам мироздание?! Нужно только суметь правильно использовать его, а для этого нам необходима информация о том, что происходит за золотыми стенами. У нас поговаривают… - Жанна понизила голос и доверительно проговорила, а Жюль, как заправский кинопереводчик, тоже изменил тембр и перевел: - У нас поговаривают, что там, внутри, настоящий рай, где нет богатых и бедных, нет оружия, и все люди живут одной семьей.    
- Я вас понял, мадам, - Филатов чуть наклонился к женщине. – Хорошо, как только мы вернемся – разумеется, если вернемся – сразу сообщим вам об увиденном. И тогда же, я надеюсь, мы сможем продолжить наш увлекательный спор о будущем человечества.  
- Конечно, мсье Филатов, вы очень любезны, - Жанна очаровательно улыбнулась.  
Послышался шум шагов, и в атриум вбежала худенькая девушка с красными дредами на голове. Она что-то сказала Жанне и мгновенно растворилась, точно привидение.    
На веселое лицо Жанны набежала тень, улыбка погасла. Она бросила несколько отрывистых фраз.  
- Мадам Жанна говорить: надо быстро-быстро уходить, уи, – Жюль тоже встревожился. – Сюда ходить много сольдат, наемник, уи. Они хотять взять русских.  
- Да уж, - усмехнулся Ник. – Быстро же распространяются новости в этом мертвом городе. И, похоже, кроты тут есть у всех.    
Маки тем временем рассредоточились, покидая пассаж. Жанна под охраной байкеров с «калашниковыми» из глубины атриума поманила путников за собой и скрылась в дверном проеме.    
- Пошли, что ли? – спросил Ник.  
Никто не успел ему ответить. В небе что-то зашипело, над крышами домов мелькнула быстрая тень и боковая стена пассажа, та самая, на которой находились понравившиеся Нику барельефы с колосьями, окуталась клубами пыли. Она медленно осела и рассыпалась горой битого кирпича. Грохот взрыва на несколько мгновений поглотил все прочие звуки.    
- Это… Это артиллерия, уи! – взвизгнул Жюль и бросился вглубь атриума.    
- Уходим! – крикнул Филатов, торопливо схватил книг с крышки рояля, попытался сунуть ее в рюкзак, но скользкий глянцевый том вывернулся из пальцев и упал на землю.    
Второй снаряд влетел внутрь пассажа и ударил в торец рояля. Каменный инструмент спас Ника и Филатова, приняв на себя силу взрыва и большинство осколков. Во все стороны полетели осколки базальта, листья и цветки гибискусов. Густая пыль заволокла атриум.    
Ник, спотыкаясь, потащил Филатова за собой.  
- Книга! – кричал Филатов, вырываясь. – Книга!  
- Да хрен с ней, - прохрипел Ник, плюясь пылью. – Здоровье важнее…  

Глава одиннадцатая 

- Красивая и умная женщина, - Филатов украдкой вздохнул. – Надеюсь, мы еще увидимся.  
- Мадам Жанна очень опасный человек, уи, - сказал Жюль. – У маки быль шесть командир. Осталься один мадам Жанна. Она убивайт тех, кто не подчиняться…  
- A la guerre comme à la guerre    , - тихо бросил Филатов, думая о своем.    
Ник разозлился – они совершенно очевидно теряли время. Соваться в убежище Жюля было крайне опасно, там их наверняка ждали, а без снаряжения, без спальников, без запаса продуктов и воды идти в «злую» Судорогу нельзя. Кроме того, неплохо было бы раздобыть еще патронов к FAMASам. И делать это нужно быстро, потому что на них объявлена охота, и целая куча парижских отморозков рыщет по всему городу, пытаясь отыскать следы двух «русо туристо». И именно в этот момент на Филатова напала то ли хандра, то ли любовная меланхолия, то ли все сразу.    
Они уже час сидели в подвале старой школы неподалеку от дома Жюля и все никак не могли принять решение – как быть: послать Ша Нуара на разведку, идти всем или вообще не соваться туда?  
- Жюль, вы знаете хоть одно убежище маки? – спросил Филатов.  
- Но, - отрицательно покачал головой француз. – Они очень сильно конспирироваться. Никто не знайт их бюро… э-э-э… офис, уи.    
- Жалко, - Филатов снова вздохнул.  
- Жалко у пчелки! – взорвался Ник. – Все, хватит! Раскис, как старшеклассник после дискача: «Ах, она танцевала не со мной»… Подъем! Идем за барахлом и стволами, а потом в Судорогу. Кто рыпнется – будем валить. Хватит ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача!    
И не оглядываясь на удивленного Жюля и скептически усмехнувшегося Филатова, Ник шагнул к выходу, держа FAMAS наготове.    

***  

- Это фальшфейеры, очень хорошая вещь, уи. Возьмите, это будет… э-э-э… приносить польза?    
- Уи, - кивнул Филатов, принимая из рук француза пластиковую коробку, украшенную надписью «Faux-feu» и предостерегающими пиктограммами.    
- Вот вода, два бутылька, вот консерв… консревА?  
- Консервы. Не надо так много, Жюль. Слишком тяжело нести.    
Горбун вздохнул, отложил несколько банок тушенки и ветчины. Он выглядел растерянным и даже жалким.  
- Будем прощаться, - сказал Филатов. – Пора.    
- Я проводить, уи! – захлопотал Жюль. – Нужно отпирайт льюк…  
- Не стоит. Мы сами справимся. Я не хочу подвергать вас опасности.    
Ник хлопнул француза по плечу.  
- Давай, Жюль, не дрейф. Бог не выдаст, свинья не съест. Может статься, мы вообще к обеду вернемся.  
Жюль слабо улыбнулся, посмотрел на сидящего на плече Шарля.  
- Наш гость уходить, Шарло. Скажи: «До свиданька!».  
Крыс пискнул и спрятал мордочку в лапах. Ник рассмеялся, Филатов закинул рюкзак за спину и, не оглядываясь, пошел к двери.  
- Стойте! – крикнул Жюль. – Я дольжен сказайт, уи. Ви, русские, очень странный льюди, уи. Я много встречаль русский чельовек раньше. Ви так льюбить все иностранный, западный, что готовы, если мы тут будем кушать какашка, тоже кушать и хвальить, что вкусно. Это очень гльюпо, очень. Не обижайться, прошу! Я просто хотель это сказать, уи. У вас высокий культура, огромный история… Зачем искать пример за граница? Надо уважать себя и льюбить себя, уи. Как мы, французы! И тогда весь мир станет считать, что вы – гльавный и льучший. Вы понимайт?  
- Понимайте, - с улыбкой кивнул Ник. – Ты все правильно сказал, Ша Нуар. Надеюсь, теперь у нас все будет по-другому. Ну, давай пять…  
- Э-э-э… - француз растерянно перевел взгляд с Ника на Филатова.    
- Рукопожатие, - подсказал тот.    
- А-а! – облегченно рассмеялся Жюль и сунул Нику свою ладонь. – Давай пять, уи!    
- До свидания! – сказал Жюль и по-детски помахал рукой.    
- Авось свидимся, - кивнул в ответ Ник, хотя что-то подсказывало ему, что больше он этого человека никогда не увидит…  

***  

…Судорога и впрямь оказалось злой, пришлось потратить немало времени, чтобы нащупать в золотистых огненных стенах безопасный проход и продвинуться к цели путешествия.    
Покинув катакомбы под аббатством Клюни, Ник и Филатов очутились в подвале, но вскоре стало ясно, что это не подвал музея, а какая-то пространственная аномалия – мрачные коридоры выводили в неожиданно огромные темные залы, какие-то галереи с окнами, за которыми насторожено залегал мрак. Над одним из окон было вырезано крупными романскими буквами два слова: «Tu, ora    !»  
Потом они нашли полуразложившийся труп в истлевшем камуфляже. Вонь стояла такая, что Ник заткнул нос и дышал ртом, как собака. Филатов осмотрел покойника и сказал, что тот умер от голода.    
- Надо возвращаться.  
Всю дорогу Ник ставил на стенах метки, изведя на это несколько кусков мела, полученных у запасливого Жюля. Теперь эти метки очень помогли.    
У лестницы, ведущей из катакомб в обманный подвал, Филатов решил сделать привал. При свете свечи они перекусили, и тут Ник заметил под лестницей полукруглый лаз, обложенный камнем. У края темной дыры сидела жаба.    
- Жаба является существом, живущим в трех стихиях сразу, - проскрипел Филатов.    
- Смотри, еще одна, - Ник кивнул на выползшее из темноты земноводное. И еще… Третий раз уже вижу такое. Может, это знак какой-то?    
- «И сказал Господь Моисею - скажи Аарону: простри руку твою с жезлом твоим на реки, на потоки и на озера и выведи жаб на землю Египетскую. Аарон простер руку свою на воды Египетские; и вышли жабы и покрыли землю Египетскую», - процитировал Филатов.  
- Это все?  
- Ну… Символизм дождя и плодородия, связанный с жабой, встречается и в доколумбовой Америке и в некоторых районах Африки, где это земноводное приобрело статус культового героя.    
Жабы поползли вдоль стены – одна, вторая, третья, четвертая...    
- Шествие жаб, - сказал Ник. – А ну их к черту! У меня мозги уже кипят от всей этой дряни. Все, кончай перекур, становись на руки.  
- Что? – не понял Филатов.  
- Пошли отсюда!  
Лаз оказался проходом в анфиладу помещений с затянутыми илом полами, а за анфиладой обнаружилась старая дверь, окованная ржавым железом.    
Ник выбил ее с нескольких ударов. Из дверного проема потянуло сырой тухлятиной. Судя по всему, там было какое-то очень обширное помещение, подземный зал или молельня.    
Ввалившись в темноту, Ник не глядя ударил торцом фаера по стене, поднял его над собой и в шипящем, мятущемся свете увидел, куда они попали. Удивленный возглас застрял где-то в глотке, сердце на мгновение остановилось, а потом пошло стучать в таком сумасшедшем ритме, словно Ник бежал в гору с шестидесятикилограммовым мешком на плечах.  
Все подземелье было устлано слоем золотых и серебряных монет толщиной в полтора метра, высыпавшихся из мешков, где они прежде хранились. За долгие годы металл слежался и выровнялся, как песок во время отлива. На монетах и под ними, зарывшись в них, как обломки крушения в песке, были чеканного серебра седла для слонов с бляхами кованого золота, украшенные рубинами и бирюзой. Там были паланкины и носилки для княгинь, окованные и отделанные серебром и эмалью, с нефритовыми ручками и янтарными кольцами для занавесей; там были золотые светильники с изумрудными подвесками, колыхавшимися на них; там были пятифутовые статуи давно забытых богов, серебряные, с изумрудными глазами; были кольчуги, стальные, с золотой насечкой и с бахромой из почерневшего мелкого жемчуга; там были шлемы с гребнями, усеянными рубинами цвета голубиной крови; там были лакированные щиты из панциря черепахи и кожи носорога, окованные червонным золотом, с изумрудами по краям; охапки сабель, кинжалов и охотничьих ножей с алмазными рукоятками; золотые чаши и ковши и переносные алтари, никогда не видевшие дневного света; нефритовые чаши и браслеты; кадильницы, гребни, сосуды для духов, хны и сурьмы, все чеканного золота; множество колец для носа, обручей, перстней и поясов; пояса в семь пальцев шириной из граненых алмазов и рубинов и деревянные шкатулки, трижды окованные железом, дерево которых распалось в прах и остались груды опалов, кошачьего глаза, сапфиров, рубинов, брильянтов, изумрудов и гранатов.  
- Мать моя женщина, - наконец выдавил из себя Ник. – Бывает же такое…  
Он вспомнил дядюшку Скружда из старого мультика про утят, на мгновение представил, как ныряет в это золотое озеро и засмеялся. Громко и восторженно.    
Продолжая держать файер над собой, Ник шагнул вниз со ступенек и ступил на золотой ковер. За спиной он услышал шаги Филатова, но не обернулся.    
Под ботинком булькнуло, и нога Ника по щиколотку ушла в холодную, темную воду.    
- Твою мать! – с чувством выругался Ник, отступая назад. – Везде сплошной обман…  
Золото исчезло. Перед путниками лежало темное затопленное помещение.    
Филатов отважно шагнул вперед. Ник не успел его остановить, - подвал был мелкий, но со скользким дном; поскользнувшись, Филатов едва не упал, однако сумел сохранить равновесие и вскоре  выбрался  на  сухое  место; вступая в ледяную зеленоватую воду, Ник невольно содрогнулся от омерзения.  
Они максимально быстро пересекли подвал, и когда замыкавший шествие Ник выбрался на ступеньки лестницы на другой стороне, путники услышали приглушенный  всплеск, как  будто из  воды  вдруг выпрыгнула рыба и тотчас же плашмя шлепнулась обратно; обернувшись, они увидели, что по озеру, от центра, вкруговую расходятся волны - черные в сумеречном вечернем свете; потом раздалось прерывистое бульканье, и над озером снова сомкнулась тишина.  

***  

- Легче всего оступиться на ступеньке пьедестала почета, - сказал Филатов, когда они пересекли огненную линию, перегораживающую темный коридор. По их подсчетам, это была шестая линия, а стало быть, центр Судороги находился где-то совсем рядом. Нику отчего-то казалось, что этот самый центр расположен в том самом пресловутом тринадцатом зале «Ротонда», о котором им говорил господин Префект.  
Стена живого пламени пропустила их – и неожиданно погасла, словно бы ее попросту выключили.    
- Что это? – не понял Ник.  
- «Батарейка кончился», - усмехнулся Филатов. – Ладно, гадать потом будем, пошли.     
Из мрака донесся тихий шелест шагов, и разговор прекратился сам собой – и Ник, и Филатов взялись за оружие.    
Шаги эти с некоторых пор шелестели у них за спинами, но увидеть преследователей не удалось. Как только путники останавливались, шаги сразу начинали звучать совсем не с той стороны, что до этого. Ник вообще решил, что это некая коллективная слуховая галлюцинация.    
Потом было блуждание по каким-то темным коридорам, подвалам и комнатам без окон, были мерзкие косматые твари, хихикающие в темноте, словно пациенты клиник для душевнобольных, стрельба наугад и отвратительный запах мокрой псины, смешавшийся с не менее тошнотворной вонью свежей убоины.     
Ник попытался высечь огонь, чтобы посмотреть, что за существо они завалили, но Филатов потащил его дальше – на каменную винтовую лестницу, вверх, вверх, в пыльные залы, заставленные статуями святых и крестами из давно разрушенных соборов. Тусклый свет, падавший сквозь грязные окна под высоким потолком, тоже казался пыльным, и воздух был пропитан пылью и Нику почувствовал, что он задыхается.  
- Мы наконец-то в Клюни, - проскрипел Филатов и стянул плащ. – Осталось совсем чуть-чуть… На-ка, одень.  
Ник машинально взял плащ, удивленно посмотрел на напарника.    
- Зачем это?  
- Потом объяс…  
Он не успел договорить – огромное, метров пять в высоту, мраморное изваяние Святого Антония вдруг сделало шаг от стены, и удар его каменной ступни сотряс все здание.    
- Что за… - изумленно начал говорить Ник, но закончить не успел – ожившая статуя повернула величественную голову и посмотрела на людей слепыми мраморными глазами.    
- Беги-и! – заорал Филатов и толкнул Ника в спину так, что он полетел вперед, проскочил под опускающейся мраморной рукой, не удержался на ногах и кубарем покатился по полу, подняв облако пыли.      
Когда, кашляя и отплевываясь, ему удалось подняться, статуя уже стояла к Нику спиной. Согнувшись, каменный исполин мерно делал руками такие движения, словно стирал белье, и каждое движение сопровождалось отвратительным чавкающим звуком.  
- Филатов… - голос Ника сорвался на шепот. – Фи…  
Статуя медленно выпрямилась и начала поворачиваться. Мелькнули руки, до локтей забрызганные чем-то черным. Наступила звенящая тишина. И тут до Ника дошло, чем испачканы руки ожившего изваяния. Он вскрикнул от ужаса и сорвался с места. Ник бежал к двери в торцевой стене этого длинного, бесконечного зала. Со всех сторон на него смотрели и тянули каменные, бронзовые, деревянные руки десятки статуй.  
Ник опасался, что его ждет сюрприз, но дверь оказалась обыкновенной, офисной, с потускневшей латунной ручкой и приклеенным скотчем листком писчей бумаги формата А4. Перед глазами Ника запрыгали строчки, отпечатанный кем-то из сотрудников музея бездну времени назад: «Fermez, s'il vous plaît, la porte!    ».  
Он надавил на ручку – заперто. За спиной грозно бухали шаги Святого Антония.    
- Козлы! – неизвестно кому сказал Ник, вскинул автомат и в упор всадил в вытянутую пластину замка сразу половину магазина.    
Грохот выстрелов оглушил, во все стороны полетели щепки, куски пластика, кирпичная крошка… дверь распахнулась. Ник нырнул в проем, обернулся и попятился, увидев совсем близко огромное мертвое лицо святого пустынника. Мраморный голем смотрел на сумевшего избежать смерти человека, потому просунул в дверь руку – Ник увидел прилипший к пальцам окровавленный кусок ткани – и попытался схватить ускользнувшую добычу.    
Ник кинулся бежать, споткнулся, упал, едва ли не на четвереньках, волоча за ремень громыхающий автомат, пересек небольшую комнату, заставленную шкафами, и оказался на лестничной площадке.     
Сил на то, что бы как-то эмоционально отреагировать на произошедшее, уже не осталось – слишком внезапно все произошло. Ник закинул автомат на плечо и огляделся. На стене висело несколько поблекших указателей. На одном из них он разобрал надпись: «Salle 13. De la Rotonde    ».  

Глава двенадцатая

…Ник шел по коридору к залу «Ротонда», глядя себе под ноги и бормоча ругательства. Чужое присутствие он почувствовал у самых дверей и поднял голову.    
На пороге стоял Немец.    
- Входи, - сказал он, посторонившись. На каменном полу взметнулись облачка пыли.    
Ник вошел. Немец запер за ним дверь на засов и повернулся. Лицо у него было мучнисто-бледное, с темными кругами под глазами, и он то и дело облизывал губы. У Ника сжалось сердце – прежде он не видел  Немца  в таком подавленном состоянии.    
- Неужели все так плохо? - спросил Ник упавшим голосом.  
- Да уж... -  Немец бледно улыбнулся. - Уж чего тут хорошего.    
- А Судорога? – сказал Ник. - Вы ее выключили?     
Немец стиснул руки и прошелся взад-вперед по залу.    
- Да не выключали мы ее! - проговорил он с тоской. - Авария. Вне всякого плана. Никто не ожидал.    
- Никто не ожидал... - повторил  Ник с горечью. Он стянул плащ Филатова и бросил его на пыльный диван. - Если б не выключилась Судорога, ничего бы этого не было...    
Немец развел руками. Мерцали свечи. Со стен на Ника смотрели бледные лица женщин и животных, вытканные на огромных красных гобеленах. Зал номер тринадцать… Но зачем господину Префекту эти ковры?    
- Что это? – спросил он, больше для проформы.  
- Шпалеры «Дама с Единорогом», название условное, - ровно, как автомат, ответил Немец. По-русский он говорил теперь без акцена, очень чисто. – Созданы в начале шестнадцатого века. Никто не знает, кем, для чего и какой сюжет на них изображен. Считаются одним из самых ценных экспонатов музея и одной из самых главных научных загадок. Были обнаружены в замке Буссак в бесхозном состоянии в середине девятнадцатого века. Проспер Мериме, тот самый, будучи главным инспектором по историческим памятникам, выкупил их, и шпалеры оказались в музее. С тех пор не угасают споры, что и кем на них изображено.    
- Но вы-то знаете, а? – исподлобья глянул на Немца Ник.  
Тот пожал плечами.  
- В соответствии со средневековыми легендами, свирепого единорога, иномировое существо, может укротить только непорочная дева. Кстати, этот мотив в то время был широко распространен – и в алхимии, и в теософии. Лев же – это путь прямой борьбы, конфронтация, конфликт. Что же касается сюжета, то по наиболее распространённой трактовке, пять из шести композиций символизируют пять чувств. На шпалере «Зрение» единорог смотрится в зеркало, которое протягивает ему сидящая девушка. «Слух» символизирует играющая на клавире дама, «Вкус» — дама, рассеянно извлекающая сладость из шкатулки. В «Обонянии» предполагаемый запах гвоздик, из которых дама плетёт венок, перекликается с ароматом цветка, который нюхает обезьяна. «Осязание» символизирует прикосновение дамы к рогу единорога. Наиболее загадочной остается шестая, самая большая из шпалер, она называется «По моему единственному желанию» и по своей стилистике отличающаяся от остальных частей цикла. Здесь изображена девушка, которая кладёт, а не вынимает, как полагала изучавшая шпалеры Жорж Санд, в ларец драгоценное колье. С точки зрения современных исследователей, перед нами символ отказа от тех пагубных страстей, что пробуждают в человеке плохо контролируемые чувства. Но это все – всего лишь догадки. Истинного значения шпалер не знает никто…  
- Бред взбудораженной совести… - прошептал Ник, вглядываясь в шпалеры, в полную потаенного смысла полуулыбку на губах женщины, в яростные глаза льва и единорога, в странных существ, вытканных повсюду, в  цветы и листья, в орнаменты и узоры, и вдруг понял, что все было не зря, не случайно, что путь, который он прошел и который закончился вот тут, в музее Клюни, в тринадцатом зале «Ротонда» у этих древних гобеленов – это только начало, пролог, предисловие настоящего пути, настоящей дороги, длина которой будет измеряться всей его жизнью.    
А еще он вспомнил рассказ Филатова про знамя Ермака, и внезапно до него дошло – ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ изображено на шпалерах…  
- Мне нужны ответы на вопросы, - Ник устало съехал спиной по стене, разбросал ноги, положил поперек коленей автомат.  
- Спрашивай, - кивнул Немец.  
- Для начала - почему теперь вы говорите без акцента?  
- Я выучил русский язык. А еще испанский, китайский и турецкий. Мне приходится очень много перемещаться и общаться с огромным количеством людей, а времени у меня, как вы знаете, более чем достаточно.    
- Хорошо, - кивнул Ник. – Кто ходит по Судорогам? Я имею в виду людей…  
Немец совсем по-филатовски потер подбородок, попробовал улыбнуться, но улыбка вышла похожей на нервный тик.    
- Во многом знании много печали… - начал он, но Ник резко оборвал:  
- Не надо! Просто ответьте на вопрос!  
Помолчав, Немец развел руками – мол, я не в силах отказать:  
- Ну что ж, если ты настаиваешь…  
- Настаиваю!  
- Помнишь, я рассказывал вам о группе военных и политиков, которая находилась в соседнем с нашим помещении, наблюдая за Экспериментом, и тоже получили … э-э-э… некие способности?  
Ник молча наклонил голову, не сводя глаз с Немца.  
- Эти люди использовали свои возможности следующим образом: они связались с лидерами большинства новых политических образований в Старом Свете и организовали бизнес. Да, самый обычный бизнес. Им удалось открыть… точнее будет сказать – обнаружить удивительный эффект: при перемещении с запада на восток Судороги поглощают время, а при обратном векторе движения прибавляют его.    
- То есть мы, попав из Иркутска сюда, помолодели? – удивился Ник.  
- В Париже находится одна из немногих узловых Судорог. Она функционирует по другим законам, но об этом потом. Я продолжу: итак, в мире после Катаклизма поначалу воцарились анархия и хаос, которые постепенно были вытеснены диктатурами разнообразного свойства. Во главе диктатур встали лидеры, сосредоточившие в своих руках огромную власть и огромные богатства. Единственное, чего сегодня невозможно купить – квалифицированную медицинскую помощь. Нет лекарств, нет клиник с оборудованием, без которых специалисты мало что могут. Но зато нет и законов, которые в том, ушедшем мире регламентировали некоторые вещи, в частности, рынок трансплантатов. А ведь каждый правитель хочет жить вечно. Ну, или, по крайней мере, долго…  
- Я ничего не понял, - сказал Ник.  
- Все просто и печально, - Немец вздохнул. – Наши бывшие коллеги разыскали высококлассных трансплантологов, сформировали группу, подобрали здоровых доноров – а это большая, в том числе и этическая, проблема, - восстановили на севере Европы и в Японии две клиники и принялись поставлять сильным обновленного мира сего услуги по омоложению. Однако ресурс донорских органов и стволовых клеток у них весьма ограничен…  
- Почему? – задав этот вопрос, Ник неожиданно догадался, что знает ответ.    
Немец подтвердил его догадливость:  
- У доноров в японской клинике вырезали нужный орган – почку, печень, селезенку, легкое, сердце – а потом через Судороги по отработанному маршруту доставляли донора в норвежский центр живым, здоровым и готовым к новому изъятию органов. Это как печень Прометея, каждый раз отрастающая заново. О страданиях людей, ставших по сути фабриками по производству органов, понятное дело, никто не думает.    
Ник вспомнил контейнеры, которые он видел в Омске и на Маньпупунёре и понял, для чего они предназначались. Схема, придуманная безвестными коммерсантами, потрясла его своей людоедской простотой и эффективностью.    
- А расплачиваются с ними антиквариатом, - уточнил она всякий случай.  
- Естественно, - Немец грустно улыбнулся. – Это же такая возможность собрать все лучшие мировые шедевры.  
- И президент Франции болен…  
- Проходит послеоперационное восстановление.  
- А господин Префект…  
- В очереди на операцию. Эти и им подобные люди проживут свыше ста пятидесяти лет. Как, впрочем, и многие другие клиенты МАФ.  
- Что такое МАФ?  
- «Международная Ассоциация «Феникс»», так они себя называют. Де юро это сеть медицинских клиник. Де факто – теневое правительство планеты. Вот так, ни много, ни мало.  
- Хорошо, - Ник потер виски, пытаясь отогнать неожиданно возникшую головную боль. – Но при чем тут мы – я, Филатов… Хотя он-то уже точно теперь не при чем…  
- С Филатовым ты погоди прощаться, - сказал Немец.    
- Опять эти ваши штучки, - Ник набычился. - Я задал вопрос. И хочу получить ответ.    
- Совпадение. Целый ряд совпадений. Во-первых, вы оказались не в том месте и не в то время, - глядя в сторону, произнес Немец. – Помнишь, Судорога в Казани? Тебе тогда удалось вступить в контакт с существами из иного мира, от которых зависит очень многое. Их логика нам не понятна, границы их возможностей не известны, но они умеют менять темпоральные потоки и ставить барьеры на вход в Судороги. Я не знаю, почему выбрали тебя, я не до конца понимаю, чем занимался господин Филатов и как это связано с нашими экспериментами и Катаклизмом, но, даже основываясь на имеющихся у меня данных и интуиции, я настоял на том, чтобы мы задействовали вас. И я не ошибся.    
- А ты сразу сказать не мог? – пробормотал потрясенный Ник, забыв назвать Немца на «вы».  
- Нам нужны были такие люди, как вы, - вместо ответа сказал Немец. -  Люди, способные пройти через все испытания и сделать главное – заблокировать узловую Судорогу, чтобы перекрыть каналы переходов. Вам это почти удалось. Теперь развитие человечества, я надеюсь, пойдет по путям, которые, по крайней мере, поддаются логическому прогнозированию. Мира бессмертных богов и бесправных изгоев, скорее всего, не будет. Вы посрамили Нострадамуса.    
Ник, не смотря на давящую боль в голове, нашел в себе силы усмехнуться.  
- «Поэтом можешь ты не быть, а вот героем быть обязан». Я все равно ни хрена не понимаю… Кто такой это хум-полен или как там его?    
Немец молча развел руками – мол, рад бы ответить, да не могу.  
«Ага, не может, - зло подумал Ник. – А скорее всего не хочет. Опять недоговорки…»  
- Мне вся эта борьба бульдогов под ковром не нравится, - заявил он вслух. – Вы нас используете втемную. И добро бы мы были на службе…  
- Ну, господин Филатов…  
- Но я – не он! – заорал Ник, вскакивая. – Меня кто спросил?!  
- Время выбрало вас, - устало сказал Немец и Ник сразу сник, зажмурился и стиснул руками виски – навалилась усталость, а в голове стучали кузнечные молоты.     
Через некоторое время он все же нашел в себе силы еще раз усмехнуться и исподлобья посмотрел на Немца:  
- Последний вопрос. Катаклизм… Скажите, вы знаете, почему мы не сгнили за тридцать лет? Ну, не может же человеческое тело столько времени пролежать на холоде, среди диких зверей… Да даже муравьи бы нас сожрали! Тридцать лет – тут и бактерии справятся. Опять же пролежни…  
- Никто не лежал тридцать лет, - покачал головой Немец. – Человечество уснуло… или, точнее, потеряло сознание в момент Катаклизма и образования пучка частиц. Люди находились в состоянии сна несколько дней – или недель, но не больше. Мы не можем вычислить точнее, у нас сбились все хронометры. Именно в этот период погибли те, чьи останки можно видеть по всей планете. Все это время наша установка работала, и мы не имели возможности ее выключить. Когда же инженеру Сергею Палию и младшему научному сотруднику Алексею Гравицкому удалось отключить питание, и установка была остановлена, произошло то, что мы условно назвали «Большой темпоральный скачок», БТС. Вы все, спящие, все семь миллиардов, а точнее, те, кто выжил, перенеслись на тридцать лет вперед за одно мгновение, а весь материальный и животный мир прошел этот путь за искомые тридцать лет. Критерием отбора, по которому осуществлялся перенос, служили, видимо, особые ритмы человеческого мозга, мозга разумного существа.  Поэтому так и получилось, что в результате БТС вы очнулись в том же возрасте и в тех же физических кондициях, что и тридцать лет назад, а все вокруг вас, и то, что было на вас, подверглось разрушительному действию времени. Но самое главное даже не это…  
- Не это?! – Ник ошарашено покрутил головой. – А что же еще?  
- Подобные катаклизмы, связанные с цивилизационным регрессом и БТС, в истории человечества происходили, судя по всему, регулярно. Просто в предшествовавшие нашей эпохи, когда уровень технологического развития цивилизации был низким, темпоральные скачки происходили незаметно, без глобальных последствий, а главное – сразу же находилось простое и понятное объяснение: это был гнев богов. И точка.    
Ник усмехнулся.  
- Что-то у вас не сходится. То вы говорили об Эксперименте, об ответственности ученых, а теперь вот гнев богов…  
Немец тоже улыбнулся, но скорее по инерции, потом вздохнул:  
- Как у вас говорится – одно другому не мешает. Нам еще предстоит разобраться, как все это взаимосвязано. Не исключено, что произошло фатальное совпадение, но очень может быть, что именно Эксперимент и вызвал череду БТС, пролонгированных по временной оси в обе стороны…  
- Эксперимент есть Эксперимент, - снова усмехнулся Ник.  – Я знаю, что я ничего не знаю.  
- Ну, не то чтобы совсем «ничего», - Немец сделал загадочное лицо, вскинул руку. Запястье его украшало сразу пять разнокалиберных наручных часов. – Уже скоро…  
- Не жмут? – поинтересовался Ник.  
- Это удобно, - не реагируя на сарказм, пояснил Немец. – Я ведь имею дело не только с часовыми поясами… Итак, приготовьтесь!  
- К чему? Сейчас вылетит птичка? – Ник был настроен скептически, к тому же он очень устал, но обещание показать что-то необычное подействовало, как в детстве – он завертел головой, разглядывая шпалеры.  
- Та-дамс! – голосом аниматора из трехвездного отела провозгласил Немец. – Смотри на дверь!  
Ник обернулся – в проеме стоял Филатов, живой и невредимый. И что особенно странно – в плаще.    
Бросив тусклый взгляд на Ника и Немца, он шагнул в зал номер тринадцать, осмотрелся и проскрипел:  
- Неужто все так просто? Р-раз – и мы уже здесь…  
- Не «раз», - покачал головой Ник. – Тебя убила мраморная статуя там, внизу…    
- Святой Антоний, - понимающе кивнул Филатов. – Махараль     таки добился своего.    
Ник даже не стал переспрашивать, кто такой Махараль – все одно без толку.    
- Господин Филатов, господин Проскурин, - несколько церемонно произнес Немец. – Мы смогли предоставить вам второй шанс. Сфера ваших профессиональных интересов и ваш опыт дают нам надежду на то, что вы все же сможете и далее помогать нам, и в конечном итоге совместными усилиями мы сумеем распутать этот клубок загадок, интриг и предательств. А сейчас я вынужден откланяться – меня ждут. Ни в коем случае не спускайтесь на нижние этажи и в подвалы, иначе рискуете навечно остаться заблокированными внутри коллапсирующей Судороги, где образовался так называемый хроноспазм. Аuf Wiedersehen!  
Немец вышел из зала и проворно сбежал по ступеням – эхо его шагов глухой дробью рассыпалось по зданию.    
- Я не понял, - деревянным голосом сказал Ник. – Он сказал, что они смогли предоставить второй шанс – нам! То есть и мне? Выходит, и меня тоже… Но где, когда?  
- Ты уверен, что хочешь это узнать? – Филатов дернул уголком рта. – Давай, надо выбираться…  
Послышался какой-то шорох. Ник увидел жабу, скачущую по каменным плитам, и улыбнулся ей. Сил удивляться не осталось.    
Филатов достал из-за поясного ремня книгу Жюля, открыл наудачу и ткнул пальцем в страницу.  
- Дополнительный катрен, вошедший в издание 1568 года, - прочитал он, сделал паузу и продолжил: - «Когда раздвоенный будет поддержан двумя колами, с шестью половинами тел и шестью раскрытыми ножницами, очень могущественный Властелин, наследник жаб, тогда подчинит себе всех и весь мир».  
- Половины тел… раскрытые ножницы… Это же про трансплантологию и изъятие органов. Таких совпадний не бывает! - помотал головой Никита. – Это сон. Или ад.    
- Или – «случайности не случайны», и это не совпадения, - сказал Филатов.    
- Погоди, - Ник повернулся к нему. – Это что ж получается: мы шли сюда, чтобы получить ответы на вопросы, а в итоге вопросов стало еще больше?  
Филатов усмехнулся, сунул руки в карманы плаща и, глядя на женщину, кормящую с руки единорога, ответил:  
- «Открылась бездна, звезд полна. Звездам числа нет. Бездне – дна…»  

© Сергей Волков, 2013